азразилась от того, что негры с разрисованными лицами 
сопровождали
золотые носилки фараона, уже один их вид разжег ненависть народа. Ведь в толпе 
не было
почти никого, кто не пострадал в последние дни: у многих сгорели дома, слезы 
женщин еще не
обсохли, раны мужчин под повязками продолжали болеть, а их разбитые рты еще не 
способны
были улыбаться. Фараон Эхнатон появился у всех на виду, покачиваясь в носилках 
высоко над
толпой. На его голове была двойная корона объединенных египетских государств – 
Верхнего и
Нижнего Египта, украшенная лилиями и папирусом, руки были сложены крестом на 
груди и
крепко сжимали жезл и бич. Он сидел не шелохнувшись, словно божество, как 
всегда сидели
фараоны, являясь перед народом, вокруг него стояла жуткая тишина, словно его 
вид сковал
всех немотой. Наконец воины, охраняющие Аллею овнов, подняли копья и прокричали 
ему
приветствие, к ним присоединились придворные, они стали бросать на дорогу перед 
носилками
цветы. Но на фоне страшного молчания народа эти приветствия прозвучали слабо и 
жалко,
словно жужжание одинокого комара в зимнюю ночь, поэтому они скоро замолкли, а 
воины
начали растерянно оглядываться.
Тут фараон в нарушение всех обычаев шевельнулся и, с воодушевлением приветствуя
народ, поднял жезл и бич. Толпа вздрогнула, из всех уст вырвался дикий крик, 
похожий на рев
морских волн, бьющихся во время бури о скалы. Придя в движение, народ громко и 
жалобно
кричал:
– Амон! Амон! Верни нам Амона – царя всех богов!
Раскачиваясь словно волны, толпа кричала все громче, вороны и стервятники 
поднялись в
воздух со стен и башен храма и закружили над носилками, хлопая черными крыльями.
 А люди
кричали:
– Убирайся вон, лжефараон! Убирайся вон!
Крики напугали носильщиков, они остановились, а когда, подгоняемые 
перепуганными
офицерами, попытались вновь двинуться, народ мощной волной прорвался на Аллею 
овнов,
сметая со своего пути цепь воинов, и, сгрудившись, преградил путь носилкам. В 
мгновение ока
все смешалось, воины, пытаясь расчистить дорогу, пустили в ход палки и дубины, 
но скоро,
спасая собственную жизнь, вынуждены были схватиться за копья и ножи, в воздухе 
замелькали
дубины и камни, по Аллее овнов полилась кровь, и сквозь злобные голоса 
послышались
отчаянные смертельные крики. В фараона не попал ни один камень, недаром он, как 
все
фараоны до него, был рожден солнцем. Его личность была священна и 
неприкосновенна, никто
из толпы, всем сердцем его ненавидящий, даже во сне не осмелился бы тронуть его,
 ибо такого
никогда еще не случалось. Поэтому, никем не задетый, фараон видел со своего 
высокого
сиденья все, что происходило вокруг. Забыв о своем достоинстве, он встал и 
закричал, стараясь
сдержать воинов, но среди рева толпы его никто не услышал.
Народ бросал камни в воинов и бил их палками, воины, защищаясь, многих убили, и
народ, не умолкая, кричал:
– Амон, Амон, верни нам Амона!
И еще он кричал:
Мика Валтари: «Синухе-египтянин» 210
– Убирайся прочь, лжефараон, убирайся прочь, тебе нечего делать в Фивах!
Толпа швыряла камни также и в высокородных, протискиваясь на их места, так что
разряженные женщины бросили цветы, выронили свои флакончики с благовониями и 
убежали.
Тогда Хоремхеб приказал трубить в трубу, и с прилегающих улиц, где они 
прятались,
чтобы не раздражать народ, выехали колесницы. Многие из толпы попали под их 
колеса и были
затоптаны лошадьми, но Хоремхеб велел убрать из колесниц мечи, чтобы они не 
поранили
людей, и колесничие двигались медленно, соблюдая положенный порядок, потом 
окружили
носилки фараона и уеха