| |
ность ей не изменила, и она хладнокровно
сказала:
– Не понимаю, о чем ты говоришь, ты, наверное, придаешь своим словам какой-то
тайный
смысл, чтобы убедить меня, но это напрасно, твоего честного ответа мне довольно,
и я
благодарю тебя за него.
Тутмес смело вмешался в разговор и сказал, глядя ей в глаза:
– Нефертити, прекраснейшая из прекрасных, рожай только дочерей, чтобы они
унаследовали твою красоту и мир от этого стал богаче. Маленькая Меритатон уже
красавица, и
придворные дамы, завидуя ее прелести, с помощью причесок стараются придать
своим головам
форму ее головки. А тебя я изваяю в камне, который навечно сохранит твою
красоту.
Я успокоился и удивился ее колдовской силе, которая заставила меня говорить
неразумно.
Как целитель я назвал некоторые продукты, которые ей не следует есть, и
рекомендовал грызть
зрелые пшеничные зерна, ибо это единственный способ придать силы семени и
поколебать
природу, чтобы она начала склоняться к мужскому полу во чреве женщины. Я сказал
ей:
– Единственная божественная тайна во всем этом – то, что женщина
оплодотворяется
мужским семенем, все считают это естественным, но никто не умеет это объяснить.
Тогда она снова мне улыбнулась, пригубила вино из моей чаши и промолвила:
– Я просто глупая женщина и мать, а все матери суеверны. Оберегай меня от моих
суеверий, чтобы я родила здорового ребенка, кем бы он ни был – девочкой или
мальчиком.
От ее губ на краю моей чаши остался кирпично-красный след, который я постарался
сохранить. Он и теперь еще виден на краю этой золотой чаши, и некто,
непостижимым образом
определяющий все, что происходит, определил ребенку, заставившему тогда
зазеленеть
ячменное зерно, родиться девочкой, которая сделала ребячливого мальчика
фараоном обоих
царств. Но тогда я этого еще не знал и в тот же вечер показал чашу Мерит, у
меня ведь была
причина двойной гордости: из нее пил фараон, а на ее краю алел след от губ
Нефертити. И хотя
ее глаза были холодны и прозрачны, эта женщина помимо своей воли рождала
безнадежные
грезы. Но Мерит отнеслась к моей чаше с пренебрежением и не позволила погладить
свои
щеки, сказав, что я опьянел от вин Золотого дворца. Зато когда я на следующее
утро взял ее с
собой полюбоваться праздничным выездом фараона, на ней был летний наряд нового
фасона, и
она была очень красива в нем, хотя и родилась в кабачке, так что я ничуть не
стыдился, стоя
рядом с ней на Алее овнов, где были отведены места для любимцев фараона.
5
Мика Валтари: «Синухе-египтянин» 209
Настроение человека так непредсказуемо и вера фараона так меня ослепила, что я
не
предчувствовал ничего плохого, хотя в водухе знойного дня еще сохранялся запах
тлеющих
развалин, а с реки доходило зловоние разлагающихся трупов. Аллея овнов была
украшена
пестрыми флагами, вдоль нее стояли огромные людские толпы, мальчишки, желающие
увидеть
фараона влезли на деревья, а Пепитатон поставил вдоль Аллеи неисчислимое
количество
цветочных корзин, чтобы народ, по обычаю, мог бросать цветы на дорогу, по
которой движутся
носилки фараона. На душе у меня было легко: будущее Египта, словно в мареве,
представлялось мне свободным и светлым, из дворца фараона я принес золотую чашу,
и меня
назначили царским трепанатором черепа. Рядом со мной стояла красивая, в
расцвете сил
женщина, которая была мне другом и держала меня под руку; вокруг, на местах для
избранных,
стояли веселые улыбающиеся люди, но простого народа я не видел. Было лишь
непривычно
тихо, так тихо, что до Аллеи овнов доносилось карканье ворон с вершины большого
храма –
вороны и стервятники угнездились в Фивах, отяжелев от сытости, они уже не могли
улететь
обратно в горы.
Очевидно, беда
|
|
