чных лучей, которые протягивают крест каждому, кто хочет его 
получить.
– Тутмес, друг мой, – сказал я ему, – не ты ли вырубил изображения фараона на 
колоннах
большого храма, посвященного новому богу, я еще никогда не видел ничего 
подобного.
Он отвечал уклончиво:
– На службе у фараона несколько резчиков по камню и мы работаем все вместе,
единственный закон для нас – собственные глаза. Мы не осмеиваем фараона, мы 
любим его и
хотим показать в своих творениях его истинный дух. Видишь, друг мой Синухе, мы, 
терпевшие
злобу и насмешки во времена ложного бога, утолявшие тогда свою жажду прокисшим 
пивом,
сидим теперь в креслах Золотого дворца и пьем вина из дорогих чаш. Мы увидели
освобожденное искусство Крита и сами обрели свободу, ты еще удивишься всему, 
что
увидишь, ибо камень уже ожил в наших руках, хотя мы должны еще многому 
научиться.
Я сказал ему:
– На твоем одеянии крест – символ жизни.
Он широко улыбнулся:
– Ну и что? Он означает свободу от ложного бога и жизнь, в которой торжествует 
свет и
правда.
Мика Валтари: «Синухе-египтянин» 207
– А что еще он означает для тебя, жившего некогда тем, что богатые давали тебе 
за
рисунки для их детей? – спросил я.
Он засмеялся, вспоминая дни своей бедности, взял в руки мою чашу и, с 
восхищением
разглядывая ее, сказал:
– Я остерегаюсь говорить о богах, мне достаточно красивой жизни, ее 
удивительных
красок и форм, для моих рук жизнь словно кувшин вина, который никогда не 
пустеет, а для глаз
– картина, на которую невозможно наглядеться. Нет, Синухе, я не хочу говорить с 
тобой о
религии, в ней каждый день все меняется в зависимости от видений фараона, и то, 
что вчера
было правильно, сегодня может оказаться неверным, ведь он один за другим 
срывает покровы,
скрывающие правду, а их все еще предостаточно, и я этому не удивляюсь. Ты 
становишься
скучным, Синухе, когда за праздничным столом заводишь речь об Атоне, нам и на 
трезвую-то
голову хватает забот следовать его ученью. Лучше порадуем наши сердца вином, 
ибо Атон –
даритель радости, он дарит своим любимцам золотые чаши и высокие посты. 
Предоставим бога
заботам фараона, он в этом лучше разбирается, хотя и у него бывает отчаянная 
головная боль,
какую у меня вызывает смешанное вино.
Я очень радовался встрече с Тутмесом, даже Хоремхеб, увидев его, тоже просиял, 
хотя по
положению ему не подобало открыто проявлять радость. Тутмес внимательно 
посмотрел на
Хоремхеба и сказал, что высечет для храма Атона его портрет из камня, так как 
он освободил
Фивы от власти ложного бога и, поскольку его лицо и фигура – благодарный 
образец для
художника, надо только получить у фараона золото и подходящий камень для этой 
работы.
Хоремхеб был очень польщен – ведь его еще никто не ваял, но он ответил Тутмесу 
так:
– Ты, наверное, думаешь, что окажешь мне услугу, изваяв меня для вечной жизни, 
но я
думаю, что имя мое, благодаря моим делам, и так сохранится. К тому же я вовсе 
не хочу стоять,
уставившись как дурак на бескровные жертвоприношения Атону, ведь я воин и 
ничего во всем
этом не понимаю. Лучше поставить мое изваяние в храме Хора в Хетнечуте – городе,
 где я
родился, ибо с Хором Атон еще не поссорился, а я с радостью заткнул бы глотки 
тамошним
жителям, ведь они смеялись надо мной и моим копьем, когда я был мальчишкой.
Сказав это, он встал и низко поклонился, опустив руки к коленям, и мы с 
Тутмесом тоже
низко поклонились, ибо к нам подошла царица Нефертити и заговорила с нами, 
положив на
грудь свою хрупкую р