ки молочную кашу, а на черенке его золотой 
ложки
ювелир изобразил нежную головку антилопы. Покончив с кашей, Эхнатон отломил 
кусочек
сухого хлеба и съел его, запивая не вином, а чистой водой из золотой чаши. 
Насытившись, он
сказал громко, и лицо его при этом было ясным и страстным:
– Расскажите всему народу, что фараон Эхнатон живет правдой и что пища его – 
хлеб,
вода и каша – не отличается от пищи самого бедного землепашца.
Мика Валтари: «Синухе-египтянин» 206
Потом он стал превозносить зерно и воду, на которых лежало благословение Атона. 
Те,
кто хотел заслужить одобрение фараона, отказывались от предлагаемого им жаркого 
из
тростниковых голубей, от гуся по-фивански и от медовых печений, но 
удовольствуясь хлебом и
водой, они остались голодными, ибо праздничная трапеза длилась долго, гостям 
предлагали
двенадцать перемен мяса, восемь перемен печений и разное мороженое. По 
загорелым лицам,
рукам и ногам многих гостей было видно, что эти люди из простого народа, 
возвышенные
фараоном и назначенные им советниками по разным вопросам государства. Я не 
сомневался в
их мудрости и знаниях, ибо у многих из них были умные глаза и красивые лбы, но 
они
напрасно постились из почтения к фараону, тогда как остальные придворные без 
стеснения ели
все, что им предлагалось, и пили вино, становясь веселыми и говорливыми.
Позднее я увидел, что фараон Эхнатон вовсе не пренебрегал вином, а радовал им 
свое
сердце, когда все бывало ему по душе. Он не пренебрегал и жирным гусем или 
мясом
антилопы, испытывая отвращение к мясу лишь тогда, когда у него появлялась 
потребность
очиститься перед припадком, приносящим __________видения. В еде и питье он не 
был капризен, вероятно
потому, что они не значили для него так много, как для других людей, когда 
сердце его бывало
переполнено и мысли мелькали в голове так быстро, что он едва успевал диктовать 
их писцам,
тогда ему бывало все равно что есть и пить.
Я уверен, что он удовлетворился бы скудной пищей землепашца, если бы оказался в 
таком
же положении, как самые бедные жители низин. Но вечер длился, и, встав со 
своего места,
фараон как радушный хозяин подошел к гостям. Разговаривая с ними и касаясь их 
плеч, он
время от времени брал с их тарелки голубиную ножку, какой-нибудь фрукт или 
медовое
печенье, рассеянно жевал, очевидно не сознавая, что он делает, ибо отнюдь не 
был
притворщиком. Но те, кто удовольствовался лишь кашей и хлебом, неприязненно 
следили
голодными глазами за каждым куском, исчезавшим в его длинном хилом горле. 
Чувствуя
жажду из-за длинных разговоров, он мог выпить вина из той же чаши, из которой 
пил его
собеседник, – это был знак особого расположения и того, что гостю разрешается 
взять эту чашу
себе как бесценную память, которую можно показывать детям, ведь все чаши были 
красивые и
дорогие. Так и я унес домой памятный подарок – плоскую золотую чашу весом в 
несколько
дебенов – ее внешние стенки были сплошь покрыты золотыми гроздьями.
Гости тоже встали из-за стола и принялись ходить по залу, чтобы поговорить со
знакомыми и обменяться дворцовыми сплетнями. Ко мне подошел одетый в царский 
лен
низенький широкоплечий мужчина, на шее и запястьях которого звенело золото. 
Только по его
озорным карим глазам я узнал Тутмеса, вскрикнул от радости и вскочил, чтобы его 
обнять. Я
рассказал ему, что искал его в «Сирийском кувшине», но он отвечал на это:
– Мое положение уже не позволяет мне ходить в захудалые кабачки, у меня с 
трудом
хватает сил и времени выпивать то, чем угощают меня в своих домах мои друзья и
покровители. Он – Познавший свет истины, назначил меня царским камнерезом, как 
ты
можешь прочесть на моей цепи. Я нарисовал ему солнечный лик Атона и 
бесчисленные радуги
в виде солн