л все, что от него требовалось, и удовлетворенно сел на мягкое 
сиденье
Мика Валтари: «Синухе-египтянин» 195
носилок, позволив рабам обмахивать себя, ибо стало уже очень жарко.
Перед храмом было бело от неисчислимого количества людей – мужчин и женщин,
стариков и детей, когда отряды воинов направились к храму, они не отступили, и 
даже
воинские колесницы не сумели обратить их в бегство. Негры отталкивали людей 
древками
копий и били их дубинками, но народ не отступал. Вдруг все разом стали взывать 
к Амону и
бросились плашмя на землю перед колесницами, так что лошади стали топтать их 
ногами и
колеса поехали прямо по телам. Когда офицеры поняли, что они не смогут 
двигаться вперед, не
проливая крови, они отвели свои войска назад, ожидая новых распоряжений, 
поскольку фараон
запретил проливать кровь. Но кровь уже пролилась на камни площади, раздавленные 
охали и
стонали, однако, заметив, что воины отступают, толпа решила, что она одержала 
победу, и ею
овладело страшное опьянение.
Пепитамон между тем вспомнил, что в своем указе фараон принял имя Эхнатона. 
Чтобы
угодить фараону, он решил тотчас же изменить и свое имя, и, когда офицеры, 
растерянные и
потные, пришли к нему, требуя новых распоряжений, он их будто и не слыхал, а 
заявил им,
выкатив глаза:
– Не знаю никакого Пепитамона. Меня зовут Пепитатон, благословенный Атоном Пепи.

Офицеры, каждый из которых командовал тысячей воинов и имел золоченую плетку,
очень на это рассердлились, и один из них сказал:
– Да будь он проклят, этот Атон, уж не издеваешься ли ты над нами вместо того, 
чтобы
приказать – что делать с народом, чтобы очистить путь к храму?
Но Пепитатон отвечал презрительно:
– Вы воины или слабые женщины? Прогоните народ, но не проливайте крови, так 
повелел
фараон.
Услышав это, офицеры переглянулись и сплюнули, но вернулись к своим тысячам, 
ничего
другого им не оставалось.
Во время этого высокого совещания толпа пришла в неистовство и пошла на
отступающих негров, бросая в них поднятые с земли камни, размахивая скалками и 
дубинами и
издавая громкие крики. Народу было много, люди криками подбадривали друг други, 
и многие
негры, раненные камнями, падали на землю, обагряя ее своей кровью, лошади 
взбесились от
страшного гама и вставали на дыбы, возницы, стараясь их сдержать, изо всех сил 
натягивали
вожжи. Вернувшись к колесницам, командовавший ими офицер увидел, что у его 
самой
дорогой и любимой лошади выбит глаз и она хромает, припадая на раненную камнем 
ногу. Это
так его разгневало, что он разрыдался и закричал:
– Моя быстроногая стрела, мой солнечный луч, они выбили тебе глаз и сломали 
ногу, но,
клянусь, ты мне дороже всего этого сброда и всех богов, вместе взятых. Я отомщу 
за тебя, но не
стану проливать кровь, раз фараон это запретил.
Возглавляя отряд колесничих, он въехал прямо в толпу, и каждый его воин 
подхватил в
свою колесницу первого же попавшегося крикуна, а лошади стали топтать стариков 
и детей, так
что крики толпы перешли в вопли. Тех, кого втащили в колесницы, душили вожжами, 
чтобы не
текла кровь, и мчались дальше, выбрасывая трупы на устрашение народа. Негры 
сорвали
тетивы со своих луков, бросились в толпу и, заслоняясь щитами от камней и 
ударов дубин,
стали тетивой душить людей, хватая даже ребятишек. Но каждого раскрашенного 
негра,
отбившегося от своих и оказавшегося в толпе, народ в ярости затаптывал и 
разрывал в клочья, а
одному из возниц, которого удалось стащить с колесницы, толпа, ревя от 
возбуждения, разбила
голову о камни мостовой.
Мы с Хоремхебом следили за всем