ещался в центре портовой части города, в переулке,

протиснувшемся между большими товарными складами. В этом строении с глиняными 
стенами
необъятной толщины летом было прохладно, а зимой тепло. Над его дверью помимо 
пивных и
винных чаш висело огромное чучело крокодила, блестя стеклянными глазами и 
устрашая
разинутой пастью с зубами в несколько рядов. Каптах бодро ввел меня в помещение,
 позвал
хозяина и взял для нас мягкие сиденья.Он был в кабачке своим человеком и 
расхаживал по
нему как по собственному дому, так что остальные посетители кабачка, взглянув 
сначала на
меня с подозрением, тут же успокоились и продолжали беседы. Я удивился, что пол 
здесь
Мика Валтари: «Синухе-египтянин» 184
деревянный и стены тоже обшиты деревом, а на них висят самые разнообразные 
предметы,
привезенные из дальних путешествий, – негритянские копья и пучки перьев, 
морские раковины,
критская раскрашенная посуда. Проследив __________за моим взглядом, Каптах с 
гордостью сказал:
– Ты, наверное, удивляешься, что стены здесь деревянные, как в богатых домах. 
Так знай
же, что каждая доска взята со старых развалившихся кораблей, и, хотя я не люблю 
вспоминать
морские путешествия, должен тебе заметить, что вон та желтая, изъеденная морем 
плаха
когда-то плавала в Пунт, а эта коричневая получила свои царапины на причалах 
морских
островов. Но теперь, если не возражаешь, давай-ка насладимся «крокодильим 
хвостом»,
который хозяин собственноручно смешал для нас.
Мне подали красивую чашу в форме раковины, которую следовало держать в ладони, 
но
я, не рассмотрев ее, загляделся на женщину, принесшую чашу. Она выглядела 
старше
прислуживавших обычно в кабачках девушек, не соблазняла посетителей едва 
прикрытыми
прелестями, а была достойно одета, в ухе у нее висело серебряное кольцо, на 
тонких запястьях
звенели серебряные браслеты. Она смело ответила на мой взгляд и не отвела глаз, 
как обычно
делают женщины. Ее тоненькие, как ниточка, брови были выщипаны, а в глазах 
угадывались
одновременно и печаль, и улыбка. Я взял чашу из ее рук и невольно спросил, 
продолжая
радостно глядеть в ее теплые карие живые глаза:
– Как тебя зовут, красавица?
Она ответила тихим голосом:
– Меня зовут Мерит, но я не привыкла, чтобы меня называли красавицей, как это 
делают
робкие юноши, чтобы найти предлог впервые коснуться рукой бедер служанки. 
Надеюсь, ты
запомнишь это, если еще когда-нибудь почтишь своим посещением наш кабачок, 
врачеватель
Синухе, Тот, который одинок.
Я обиделся и сказал:
– У меня нет ни малейшего желания касаться твоих бедер, красавица Мерит. Но 
откуда
тебе известно мое имя?
Она улыбнулась, улыбка украсила ее смуглое гладкое лицо.
– Твоя слава бежит впереди тебя, Сын дикого мула, – сказала она шутливо, – 
увидев тебя,
я поняла, что слухи о тебе не лгут и все, что о тебе говорят, правда.
В глубине ее глаз, словно далекое марево, пряталась печаль, и сердце мое, 
стремясь к ней,
откликнулось собственной печалью, я не мог на нее сердиться и сказал:
– Если под славой ты разумеешь Каптаха, сидящего рядом со мной, этого прежнего 
раба,
которому я дал сегодня свободу, то знай, что его словам нельзя доверять, 
поскольку его язык от
рождения болен и не отличает правды от лжи, он одинаково любит и то и другое, 
ложь иной
раз, пожалуй, даже больше правды. Эту болезнь не могли исцелить ни мое 
искусство
врачевателя, ни моя палка.
Она отвечала мне:
– Когда человек одинок и его пер