| |
е, и мозолистой пяткой втер плевок в землю. Это
был очень
печальный сардан, и я огорчился за него, ибо из его слов понял, что фараон
забросил своих
воинов и распускал отряды, с трудом собранные в других странах во времена его
отца. Тут я
вспомнил старого Птахора и, желая узнать, где и как он живет, подавил свои
чувства,
отправившись в храм Амона и в Дом Жизни, но там мне сказали, что трепанатор
фараона умер
и похоронен в Городе мертвых уже больше года назад. Так я и не нашел в Фивах ни
одного
друга.
Поскольку я был возле храма, я вошел в него и снова оказался в знакомом мне
священном
сумраке, где чувствовался запах жертвенного дыма, окутывающий пестрые,
украшенные
письменами каменные колонны, и где в вышине сновали ласточки, влетая в храм
сквозь
каменные решетки окон. Но и в храме, и во дворе, и в бесчисленных храмовых
лавочках, и в
мастерских – везде было пусто, не слышалось прежнего шума. Жрецы в белых
одеждах, с
бритыми, блестящими от масла макушками испуганно посматривали на меня, люди во
дворе
говорили тихо и оглядывались, словно боясь, что их подслушивают. Прежний,
начинавшийся с
раннего утра и похожий на шелест тростника шум, который мне так хорошо помнился
со
времен ученья, сменился теперь почти полной тишиной. Я не любил Амона, но
сердце мое
невольно охватила странная печаль, как всегда, когда человек вспоминает
безвозвратно
ушедшую юность, какой бы она ни была – плохой или хорошей.
Выходя на улицу мимо гигантских каменных изваяний фараонов, я заметил, что
совсем
рядом с великим храмом вырос новый – мощный и такой странный по форме, какого я
никогда
прежде не видел. Вокруг него не было стен, и, войдя в храм, я увидел, что
колонны окружают
открытый двор, где на алтарь возложены колосья, цветы и фрукты. На большой
стоячей фреске
круглый Атон простирал бесчисленные лучи над приносящим жертвы фараоном, каждый
луч
заканчивался благославляющей рукой, и в каждой руке был изображен символ жизни.
Жрецы в
белых одеждах с невыбритыми волосами были по большей части юношами, их лица
пылали
восторгом, когда они пели священный гимн, слова которого я уже однажды слышал в
далеком
сирийском городе Иерусалиме. Но больше жрецов и фресок на меня подействовали
сорок
громадных колонн, на каждой из которых была высечена неестественно склоненная и
взирающая на посетителя фигура молодого фараона со скрещенными на груди руками,
держащими жезл и бич.
Фигуры на колоннах изображали фараона – я узнал его пугающе-страстное лицо и
хилое
широкобедрое тело с тощими руками и ногами. Меня изумила смелость мастера,
создавшего
эти фигуры, ибо если мой друг Тутмес когда-то тосковал о правдивом искусстве,
то тут оно
представало в страшной, почти беспощадной правдивости. Все недостатки фигуры
фараона –
его разбухшие бедра, тонкие щиколотки, тощую нервную шею художник безжалостно
подчеркнул, точно они имели какое-то тайное божественное значение. Но страшнее
всего было
лицо – непомерно длинное, с разбегающимися бровями и выступающими скулами, со
странной
насмешливо-мечтательной улыбкой толстых губ. Тогда как у храма Амона сидели
огромные
каменные фараоны – величественные и богоподобные, здесь с сорока колонн,
окружающих
алтарь Атона, на посетителя глядел разбухший жалкий человек, но он видел дальше
всех
остальных людей, и весь его окаменевший облик выражал напряженную страсть,
восторженную усмешку.
Когда я увидел эти каменные колонны, все во мне содрогнулось, ибо Аменхотеп IV
впервые предстал мне таким, каким он, может быть, сам себя видел. Ведь я
встретил его
больным, слабым, терзаемым святы
|
|
