| |
аз наблюдал, их варварские обычаи и грубое
возбуждение
были мне отвратительны – в моих глазах брезжило видение родины. Я думал, что
сердце мое
уже окаменело, что я уже свыкся со всеми обычаями и религиями, что понимаю
людей всех
цветов кожи, никого не презирая, имея лишь одну цель – собирать знания, но
возвращение в
черную землю словно пламя растопило мне сердце. Подобно чужим одеждам спали с
меня
мысли об увиденных землях, и я снова ощутил себя египтянином, почувствовал
тоску по запаху
жареной в жиру рыбы, плывущему вдоль фиванских переулков в вечерние часы, когда
женщины разжигают огонь в очагах перед своими глинобитными хижинами; затосковал
по
вкусу египетского вина и нильской воды с привкусом плодородного ила, по шелесту
папирусного тростника на весеннем ветру, по распускающемуся у берегов реки
лотосу, по
пестрым колоннам храмов с их вечными надписями, по рисуночному письму и
священному
дыму, возносящемуся между каменными колоннами святилищ, – так безумно было мое
сердце.
Я возвращался домой, хотя дома у меня не было, да и на всей земле я был
чужестранцем.
Я возвращался домой, и прошлое уже не ранило меня, ибо время и знания словно
песок
пустыни засыпали горькие воспоминания. Я уже не чувствовал ни стыда, ни скорби,
только
беспокойная тоска грызла мое сердце.
Позади осталась богатая, плодородная, шипящая злобой и жаждой власти Сирия.
Наше
судно проплыло мимо красных берегов Синая, и, хотя была еще только весна, ветер
пустыни
высушил и обжег нам лица. А утром, когда волны стали желтыми и вдали показалась
тонкая
зеленая полоска земли, моряки опустили в море глиняные кувшины на кожаных
ремнях и
подняли на палубу воду, которая уже не была соленой, в ней чувствовался илистый
привкус вод
вечного Нила. Ни одно вино не казалось мне таким прекрасным, как эта илистая
вода, которую
достали из моря вдали от берега. Но Каптах сказал:
– Вода остается водой даже в Ниле. Потерпи, господин мой, дай добраться до
хорошего
кабачка с пенистым и прозрачным пивом, которое не надо цедить через тростинку,
чтобы не
проглотить зерна. Только тогда я поверю, что мы в Египте.
Его дерзкие речи оскорбили меня, и я ему пригрозил:
– Подожди, Каптах, скоро я возьму в руки гибкую палку, которую можно срезать
только в
тростниках, и тогда ты воистину поверишь, что вернулся домой.
Но Каптах не обиделся, а только умилился. На глаза его навернулись слезы,
подбородок
задрожал, он поклонился мне, опустив руки к коленям, и сказал:
– Поистине, господин мой, у тебя дар найти нужные слова в нужное время, ибо я
уже
забыл, как сладостен удар гибкой тростниковой палки по заду и по ногам. Ах,
господин мой
Синухе, эту радость я желал бы пережить и тебе, ибо она говорит о жизни в
Египте лучше, чем
жертвенный дым в храме и крик уток в тростниках, она напоминает, что каждому
положено
именно его место на земле и ничто не меняется с течением времени. Поэтому не
удивляйся
моим словам и моей растроганности, ибо только сейчас я чувствую, что
действительно
Мика Валтари: «Синухе-египтянин» 173
возвращаюсь домой, увидев столько незнакомого, непонятного и презренного. О,
благословенная тростниковая палка, ставящая каждого на свое место, ты
разрешаешь все
трудности, ничто не может сравниться с тобой!
Поплакав немного от умиления, Каптах принялся смазывать скарабея, но я заметил,
что он
не взял при этом того дорогого масла, которым пользовался прежде, – ведь берег
был уже
близко, а в Египте он, очевидно, собирался управиться с помощью собственной
хитрости. Лишь
войдя в большую гавань Нижнего Египта, я понял, как мне надоел вид пестрых
широких одежд,
кудрявых бород и толстых тел. Жилистые носильщики, их набедренные повязки,
бритые
подбородки и говор, запа
|
|
