| |
то никакая сила в конце концов не сумеет разобраться в том,
что
справедливо, а что – нет. В этом деле я сильнее египтян, а скоро буду сильнее и
во многих
других делах.
Азиру рассказал мне еще много другого, похваляясь своим мудрым царствованием и
хитростью, он уверял меня, что оставит в наследство маленькому сыну столько
корон, сколько
пальцев у него на руках и на ногах. Он поучал меня:
– Если у тебя есть противник, которого ты хочешь одолеть, никогда не забывай,
что это
для тебя главное, и всегда держи это дело перед глазами. Говори о нем только
неправду,
истолковывай ложно все его поступки, благородство называй коварством,
дружелюбие –
фальшивым, милосердие – притворным. Если он силен и предлагает тебе помериться
с ним
силами, согласись, чтобы добраться до его горла, объединись с его врагами,
натрави на него
Мика Валтари: «Синухе-египтянин» 170
всех, кого можешь, но позаботься о том, чтобы после победы над ним ты сам смог
ограбить его
дом и оставить всех других с носом. Если у тебя много врагов, оболги их друг
перед другом,
рассорь и втрави в войну между собой, а сам расправляйся с ними по одному,
уверяя в это
время остальных в своей дружбе и заставляя хорошо думать о тебе, пока не
одолеешь всех.
Этому искусству управлять я научился у египтян, ибо с его помощью они покорили
когда-то
Сирию.
Мое возмущение и нежелание соглашаться с ним очень забавляли Азиру, он дразнил
меня, говоря:
– Если бы в твоих жилах текла царская кровь, ты бы понимал это все без
объяснений, ты
впитал бы это с молоком матери, но ты рожден не повелителем, как я, а
повелеваемым, и
поэтому тебе противны мои речи.
Так я провел несколько дней у Азиру и не чувствовал к нему ненависти, ибо он
был моим
другом, а его дружба покоряла и была щедрой, и его смех заставлял смеяться всех
вокруг. Его
отцовская гордость и нежность к сыну тоже были забавны и ребячливы, резко
отличаясь от
присущего ему коварства. Хотя его слова диктовались рассудком, я знал, что его
сердце, всегда
готовое горячо вспыхнуть, настолько же больше рассудка, насколько он сам во
всем – в
беседах, шутках и поступках больше всех окружающих. Я опять врачевал его зубы и
снова
покрыл золотом те, на которых оно уже поистерлось, так что рот его в
иссиня-черной бороде
вновь засверкал, подобно солнцу, и его подданные чтили его больше прежнего.
Но чем больше он говорил, тем чаще мне вспоминался Хоремхеб – обоих отличало
мужество, оба были прирожденными воинами, но Азиру, старший из них,
руководствовался
сирийскими традициями. Я не верил тому, что с их помощью можно управлять
большими
народами, а считал, что поведение и планы Азиру унаследованы от предков и
родились в те
времена, когда Сирия напоминала шипящее змеиное гнездо с бесчисленными
маленькими
царьками, которые боролись друг с другом за власть и убивали друг друга, пока
Египет не
утихмирил Сирию, а сыновья ее царей не получили воспитание в Золотом дворце
фараона и не
стали образованными людьми. Я пытался ему объяснить, как неправильно он судит о
могуществе и богатстве Египта, и предостерегал, чтобы он не очень-то пыжился от
гордости,
ибо кожаный мешок тоже раздувается, если надуть его воздухом, но стоит
проткнуть в нем
дырку, как он съеживается и становится ничтожным. Однако Азиру лишь смеялся в
ответ,
сверкая золотыми зубами и приказываяя потчевать меня все новыми и новыми
порциями
жареной баранины на серебряных блюдах, похваляясь таким образом своим
богатством.
В рабочей комнате Азиру действительно было много глиняных табличек, и посланцы
доставляли ему письма из всех сирийских городов. Он получал глиняные таблички и
от
хеттского царя, и из Вавилон
|
|
