оевал Сирию огнем и кровью, поэтому огнем и 
кровью надо
изгнать египтян из Сирии.
– А что такое свобода, о которой ты говоришь? – спросил я, испугавшись за 
Египет и за
египетские гарнизоны, ибо это был мой народ.
Мика Валтари: «Синухе-египтянин» 169
Он снова развел руками и дружески улыбнулся.
– Свобода – это многозначное слово, одни называют свободой одно, другие – 
другое, но
пока ее нет, это не имеет значения. Чтобы добиться свободы, нужны усилия многих 
людей, но
когда она достигнута, лучше ни с кем ее не делить, а пользоваться самому. Я 
думаю, что
Аморею будут со временем называть колыбелью сирийской свободы. Могу тебе также 
сказать,
что народ, который верит всему, что ему говорят, подобен стаду быков, 
загоняемому пиками в
хлев, или стаду овец, тупо бредущих за бараном, куда бы он ни шел. Я для моего 
народа – и
пика, и баран.
– Сомневаюсь, чтобы ты был особенно большим бараном, – сказал я, – твои речи –
опасные речи, услышав их, фараон может послать против тебя военные колесницы и
копейщиков, он может разрушить твои стены, а на обратном пути в Фивы повесить 
тебя вниз
головой на корабельной мачте вместе с твоим сыном.
Но Азиру только смеялся в ответ.
– Не думаю, чтобы фараон был мне опасен, я получил из его рук символ жизни и
выстроил храм в честь его бога. Он верит мне больше, чем кому бы то ни было в 
Сирии,
больше, чем своим гарнизонам и их предводителям, которые поклоняются Амону. Я 
покажу
тебе нечто, что тебе, наверное, очень понравится.
Он повел меня к стене и показал свисающий вниз головой голый высохший труп, 
вокруг
которого роились мухи.
– Погляди внимательно, – сказал он, – и ты увидишь, что этому человеку было 
сделано
обрезание, ибо он – египтянин. Это налогосборщик фараона, который явился ко мне 
во дворец
выяснять, почему я уже два года не плачу дань. За такую дерзость стражники 
вдоволь над ним
поиздевались, прежде чем повесить вниз головой. Этим я добился того, что 
египтяне избегают
теперь проезжать через землю амореев даже большими группами, а торговцы охотнее 
платят
дань мне, чем им. Ты поймешь, что это значит, если я скажу, что Мегиддо 
находится под моей
властью и слушается меня, а не египетских гарнизонов, которые прячутся в своих 
казармах, не
осмеливаясь выйти на городские улицы.
– Тебе отольется кровь этого несчастного, – сказал я, ужаснувшись. – Когда твой 
поступок
станет известен, тебя ждет страшная кара, ибо со всеми в Египте можно шутить, 
только не с
налогосборщиками фараона.
– Вешая этого человека, я повесил на всеобщее обозрение то, что ты называешь 
правдой и
справедливостью, – сказал Азиру самодовольно. – Это дело уже много раз 
расследовалось, я с
удовольствием измарал немало папируса и глиняных табличек, объясняя его причины,
 и
получил в ответ множество табличек, которые аккуратно сохраняют под номерами, 
чтобы опять
исписать новые таблички, пока из них нельзя будет построить целую стену в свою 
защиту. С
помощью бога Баала я уже до того запутал это дело, что владелец земель в 
Мегиддо клянет
день своего рождения, потому что я беспрестанно досаждаю ему все новыми и 
новыми
посланиями, требуя возмездия за то, что этот налогосборщик оскорбил мое 
достоинство. С
помощью многих свидетелей я объявил его убийцей, вором и похитителем казны 
фараона. Я
доказал, что он преследовал женщин во всех селениях, и рассказал, как он 
оскорблял сирийских
богов и плеснул воду на алтарь Атона в моем городе, что делает мой поступок в 
глазах фараона
безупречным. Видишь ли, Синухе, закон и право, вписываемые в глиняные таблички,
медлительны и запутанны и запутываются тем больше, чем выше растет стопка 
табличек на
столе у судей, так