жены. Так знай же, что сын твой орал только от нетерпения,
 когда у него
прорезался первый зуб, если не веришь мне – посмотри сам.
Я открыл рот ребенка и показал зуб Азиру, который пришел в восторг, стал 
хлопать в
ладоши и, стуча каблуками об пол, пустился в пляс. Потом я показал зуб Кефтью, 
и она сказала,
что впервые видит такой красивый зуб во рту ребенка. Но когда она попыталась 
снова
завернуть его в шерсть, я отстранил ее и завернул малыша в одну только легкую 
льняную
ткань, чтобы он не простудился на вечернем воздухе.
Азиру, стуча ногами, продолжал танцевать и петь грубым голосом, вовсе не 
смущаясь
тем, что напрасно заставил меня проделать длинный путь, он захотел показать зуб 
сына своим
приближенным и офицерам, созвал полюбоваться им даже стражников со стен, так 
что все они,
бряцая копьями и щитами, сгрудились вокруг колыбели, изумлялись и старались 
засунуть свои
грязные пальцы в рот ребенка, чтобы нащупать зуб, пока я не прогнал их всех из 
комнаты и не
велел Азиру вспомнить о своем достоинстве и образумиться.
Азиру смутился и сказал:
– Может быть, я и в самом деле потерял терпение и слишком испугался, проведя у 
его
колыбели несколько бессонных ночей, когда сердце мое разрывалось от его плача, 
но ты
должен понять, что это мой сын и мой первый ребенок, наследник, зеница моего 
ока,
драгоценный камень в моей короне, мой маленький львенок, который после меня 
возложит на
себя корону Амореи и будет повелевать народами, ибо я собираюсь превратить 
страну амореев
в великое государство, чтобы ему было что наследовать и он прославил бы имя 
своего отца.
Синухе, Синухе, ты не знаешь, как я тебе благодарен, ты снял камень с моего 
сердца, ведь
признайся, что никогда еще не видел такого бравого мальчугана, хотя и побывал 
во многих
странах. Погляди хотя бы на его волосы, эту черную львиную гриву на его голове, 
и скажи,
видел ли ты хоть у одного мальчика такие волосы в этом возрасте? Ты сам 
убедился, что его
зуб, блестящий и безупречный, похож на жемчужину, погляди, какие у него ручки и 
ножки, а
его животик – ведь это же просто маленький бочонок.
Мне так надоели его речи, что я велел ему убираться вместе с сыном, и сказал, 
что после
безумной езды у меня все так отчаянно болит, точно меня изрубили на кусочки, и 
я даже не
понимаю, стою ли я на ногах или на голове, но он ласково положил мне руки на 
плечи и
предложил подкрепиться: на серебряных блюдцах нам подали жареного барашка и 
каши,
сваренной на жиру, а вино налили в золотые чаши, и я в конце концов пришел в 
себя и простил
его.
Я прогостил у Азиру несколько дней, и он щедро одарил меня, в том числе и 
золотом и
серебром, ибо с нашей последней встречи он очень разбогател, а насколько 
разбогатела его
нищая страна – об этом он не захотел со мной говорить и только улыбался в 
курчавую бороду,
утверждая, что счатье принесла ему жена, которую он получил в подарок от меня. 
Кефтью тоже
держалась со мной дружелюбно и почтительно, вспоминая, наверное, палку, которой 
я столько
раз испытывал крепость ее кожи. Позвякивая украшениями, она ходила за мной с 
нежной
Мика Валтари: «Синухе-египтянин» 168
улыбкой, и ее пышное тело колыхалось. Белизна и полнота Кефтью ослепила всех
военачальников Азиру, все сирийцы, в противоположность египтянам, от которых 
они
отличаются и во многом другом, любят толстых женщин. Поэты Амореи сочиняли 
гимны в
честь Кефтью и, повторяя одни и те же слова, пели их протяжными голосами, пели 
в ее честь и
стражники на стенах, так что Азиру очень гордился, пылко ее любил и уже редко 
ходил к
другим женам, разве что