промчались через горы быстрее птиц. Но это 
прежде
всего заслуга врачевателя, которого мы привезли, ибо он горел нетерпением 
исцелить твоего
сына и подгонял нас криками, когда мы уже изнемогали от усталости, а едва 
только мы
замедляли езду, как он бил нас кулаками по спине; мы бы никогда не поверили, 
что египтянин
способен на такое, и будь уверен, никогда никто не проделывал путь из Симиры до 
Амореи с
такой быстротой.
Тогда Азиру стал со слезами горячо меня обнимать, говоря при этом:
– Ведь ты исцелишь моего сына, Синухе, не правда ли? Ведь ты его исцелишь – и 
все, что
я имею, будет твоим.
Но я отвечал ему:
– Позволь мне сначала хотя бы увидеть твоего сына, чтобы сказать, смогу ли я 
его
исцелить.
Он торопливо отвел меня в покои, где, несмотря на теплую погоду, полыхала 
раскаленная
жаровня, так что дышать было нечем. Посреди комнаты стояла колыбель, а в ней, 
надрываясь,
кричал младенец не старше года, завернутый в шерстяные пелены. Он орал так, что 
лицо его
стало иссиня-черным и сверкало каплями пота. Несмотря на младенчество у него 
были густые,
как у отца, черные волосы. Я разглядывал его и не видел признаков недуга, ведь 
будь он
смертельно болен, у него не нашлось бы сил так ужасно кричать. Я огляделся и 
увидел, что на
полу рядом с колыбелью лежит Кефтью – женщина, которую я когда-то отдал в жены 
Азиру,
она была полнее и белее, чем раньше, и ее роскошное тело колыхалось, когда она, 
рыдая, в
отчаянии билась головой об пол. По углам в голос ревела целая орава рабынь и 
кормилиц, у
которых на лицах были шишки, а под глазами синяки от побоев Азиру за то, что 
они не могли
помочь его сыну.
– Успокойся, Азиру, – сказал я, – твой сын не умрет, но прежде, чем осмотреть 
его, я
должен очиститься. Унесите прочь эту проклятую жаровню, ведь здесь можно 
задохнуться.
Тогда Кефтью подняла лицо от пола и сказала испуганно:
– Ребенок может простудиться.
Потом внимательно вгляделась в меня, улыбнулась, села, поправила волосы и 
платье,
снова улыбнулась и сказала:
– Это ты, Синухе?
Но Азиру ломал руки и жаловался:
Мика Валтари: «Синухе-египтянин» 167
– Мальчик не ест уже почти три дня, после еды его рвет, тело у него горячее, и 
он так
плачет, что у меня сердце разрывается от его криков.
Я велел ему прогнать из комнаты всех кормилиц и рабынь, а он, забыв о своем 
царском
величии, покорно меня послушался. Очистившись, я снял с ребенка шерстяные 
одежды и велел
открыть окна, чтобы комната проветрилась и в нее влился прохладный вечерний 
воздух.
Ребенок скоро успокоился, стал брыкаться ножками и больше не плакал. Я ощупывал 
его
тельце и животик, пока меня не осенило и я не сунул палец ему в рот – моя 
догадка
подтвердилась: у него прорезался первый белый, словно жемчуг, зуб.
Тогда я сказал укоризненно:
– Азиру, Азиру! Неужели для этого ты примчал сюда на диких лошадях лучшего 
целителя
Симиры, ведь, не хвастаясь, могу сказать, что многому научился за время своих 
путешествий
по разным странам. С твоим ребенком ничего не случилось, он просто такой же 
нетерпеливый и
капризный, как его отец; может быть, у него был небольшой жар, и если он 
срыгивал, то делал
это мудро, чтобы сохранить себе жизнь, потому что вы перекармливаете его жирным 
молоком.
Кефтью уже пора отлучить его от груди и приучить к обычной пище а то он скоро 
откусит у
матери сосок, что тебя, я думаю, очень огорчит, поскольку ты, наверное, все еще 
получаешь
удовольствие от своей