кон в сточные канавы и вряд ли еще сможешь 
кого-нибудь
исцелить, ведь руки твои так дрожат, что ты даже кувшин с вином удержать в них 
не можешь.
Должен сознаться – сначала я был рад, что ты пьешь, думая, что вино тебя 
успокоит, и даже
уговаривал тебя пить, распечатывая кувшин за кувшином. Я сам тоже пил и 
похвалялся, говоря
другим: «Посмотрите, какой у меня хозяин! Он пьет как бегемот и без колебаний 
топит в вине
золото и серебро, предаваясь веселью». Но теперь я уже не похваляюсь, а стыжусь 
за своего
хозяина, ибо все имеет предел, а ты, по-моему, ни в чем не знаешь меры. Я не 
стал бы осуждать
человека, который напивается до беспамятства и дерется на улицах, зарабатывая 
шишки и
просыпаясь в доме увеселений, ибо этот разумный обычай очень помогает облегчить 
разные
печали, я и сам часто так поступал, но похмелье надо разумно лечить пивом и 
соленой рыбой и
снова возвращаться к работе, как это предписывают боги и требуют людские законы.
 А ты
пьешь так, точно каждый день – последний, и, боюсь, действительно допьешься до 
смерти, так,
по-моему, уж лучше утопиться в чане с вином – это быстрее, приятнее и, по 
крайней мере, не
позорно.
Я думал над тем, что он сказал, и рассматривал свои руки, которые были прежде 
руками
целителя, а теперь дрожали помимо моей воли. Я думал и обо всех тех знаниях, 
которые
накопил во многих странах, и понял, что излишествовать в горе и в радости такое 
же безумие,
как излишествовать в еде и питье. Поэтому я сказал Каптаху:
– Пусть будет по-твоему, но знай, что все, что ты мне сказал, я отлично и сам 
понимаю, и
слова твои не влияют на мое решение, они как надоедливые мухи для моих ушей. Но 
я сейчас
же прекращаю пить и до поры до времени не открою ни одного винного кувшина. Я 
разобрался
в себе и решил уехать с Крита, мы возвращаемся в Симиру.
Услышав это, Каптах засмеялся от радости и, по обычаю рабов, стал подпрыгивать, 
но я
продолжал:
– Это путешествие было для меня очень полезно, ибо здесь, на морском острове, я
окончательно свел счеты с богами, я им больше ничего не должен, как и они мне, 
но я не могу
сказать об этом открыто, потому что люди возмутились бы и сочли мои слова
оскорбительными. Пусть каждый верит во что хочет, я не стану больше вмешиваться 
в дела
богов – ни египетских, ни критских, ни вавилонских, ни даже хеттских, хотя 
хетты, по-моему,
еще многое сообщат другим народам о могуществе богов и их намерениях. Сам я 
отправлюсь в
Симиру и пойду по первым попавшимся дорогам, не раздумывая о том, куда они 
приведут.
Может быть, жизнь все-таки лучше смерти и живой человек важнее мертвого бога, 
хотя, не
испытав смерти, я не могу с уверенностью этого сказать, но вряд ли она хуже 
отчаянного
двухнедельного пьянства, так что, может быть, я уже отчасти познал смерть. Так 
поспеши же
взять нам места на корабле, собери оставшиеся вещи и помоги мне сесть на судно, 
я еще не
вполне надеюсь на свои ноги, они словно чужие, и если одна направляется в одну 
сторону, то
другая тянет в другую.
Прежде чем он ушел, я сказал ему еще:
– Я поеду только при одном условии: ты никогда не произнесешь при мне имени 
Минеи,
ибо оно забыто и зачеркнуто, будто его никогда и не было. Я не требую у тебя на 
этот счет
никаких обещаний и клятв – они ведь подобны жужжанию мухи, но предупреждаю: 
если ты
Мика Валтари: «Синухе-египтянин» 162
произнесешь это имя хоть однажды, я продам тебя на мельницы с жерновами или на 
медные
рудники и объявлю, что ты беглый раб, чтобы тебе отрезали нос и уши. Запомни 
это крепко,
ибо более твердых обещаний я еще никогда не давал.
Каптах ничего не сказал на это,