| |
ь.
Я думал о Минотавре как о единственном человеке, который знал о смерти бога и о
предстоящей гибели острова, и понял, что ему нелегко носить в себе эту тайну. Я
гадал – легко
ли ему было жить с тайной тогда, когда чудовище еще не умерло и он посылал в
темный
лабиринт самых красивых юношей и девушек своей страны, зная, что с ними там
произойдет.
Нет, я вовсе не думал о Минотавре плохо, я глупо напевал и посмеивался и,
поддерживаемый
Каптахом, едва держался на заплетающихся ногах, а он говорил, что я еще не
протрезвел,
прождав Минею так долго, и это никого не удивляло, поскольку я был чужеземец и
недостаточно знал обычаи страны, не понимая, какое это варварство – появляться
среди дня
пьяным. Наконец он нанял носилки и доставил меня в дом для приезжающих, где я
вдоволь
напился вина и надолго крепко уснул.
Проснувшись, я почувствовал себя совершенно трезввым, но все прошлое казалось
мне
очень далеким, я снова думал о Минотавре и и том, что мог бы его убить, но что
от этого мне не
было бы никакой пользы и радости. Я думал также, что мог бы сообщить народу в
гавани о
смерти их бога, чтобы они дали разгуляться огню и пролиться крови, но и от
этого мне не было
бы никакой пользы и радости. Я думал еще и о том, что, рассказав правду, мог бы
спасти тех,
кому уже выпал жребий вступить в чертоги бога, но знал, что правда – лишь
острый нож в
руках ребенка и что он обернется против того, в чьих руках окажется.
И я понял, что мне, чужестранцу, нет дела до критского бога, что никакими
силами не
возвращу себе Минею, а раки и крабы оставят от нее только белые косточки,
которые вечно
Мика Валтари: «Синухе-египтянин» 160
будут лежать на песчаном дне моря. Я решил, что все это было предопределено мне
звездами
еще до дня моего рождения и что я был рожден для жизни в дни заката, когда
умирают боги и
все в мире меняется, потому что кончается год Земли, после чего начнется новый.
Эта мысль
принесла мне облегчение, и я говорил о ней Каптаху, но Каптах решил, что я
болен, просил
меня отдохнуть и не пускал ко мне никого, чтобы я не высказал своих мыслей
другим.
В эти дни Каптах смертельно мне надоел, он без конца пичкал меня едой, хотя я
совсем не
чувствовал голода и мог бы удовольствоваться только вином. Я испытывал
беспрерывную
жажду, которую могло погасить только вино, ибо спокойнее всего и разумнее всего
я бывал в те
минуты, когда хмель все удваивал в моих глазах.
Я знал, что все совсем не такое, каким кажется, ведь у пьяного все двоится, но
именно в
двоении заключалась, по-моему, суть всякой истины, когда же я терпеливо
старался объяснить
это Каптаху он не слушал меня, а требовал, чтобы я лег, закрыл глаза и
успокоился. Мне же
казалось, что я и без этого спокоен и хладнокровен, как дохлая рыба в оливковом
масле, и я не
хотел закрывать глаза, потому что тогда мне виделось только что-нибудь
неприятное –
например, объеденные добела человеческие кости в гниющей воде или некая Минея,
которую я
когда-то очень давно знал и помнил, как замечательно она исполняет сложный
танец перед
ползучим гадом с бычьей головой. Не желая закрывать глаза, я пытался взять свою
палку,
чтобы прибить Каптаха, который мне очень надоел, но рука моя так ослабла от
вина, что он без
труда отнимал палку. Очень дорогой нож, который я получил в подарок от
хеттского
начальника портовой стражи, он тоже спрятал, так что я его не нашел, хотя с
большим
удовольствием посмотрел бы, как из моей вены течет кровь. Каптах был так
нахален, что не
позвал ко мне Минотавра, несмотря на мои настойчивые требования, ибо мне
хотелось
поговорить с этим, как мне казалось, единственным человеком на свете, который
до конца
понял бы меня и мои му
|
|
