ле женский череп, на котором еще сохранились 
волосы.
Увидев его, я понял, что наверняка не найду Минею живой, но безрассудная 
потребность знать
гнала меня вперед, и я подталкивал Каптаха, запретив ему кричать. Так мы 
продолжали путь,
разматывая нить по мере продвижения вперед, но вскоре перед нами снова встала 
стена, и нам
пришлось вернуться, чтобы найти новый проход.
Вдруг Каптах остановился, показал на землю, и редкие волосы на его голове 
встали
дыбом, а лицо сделалось серым. Я тоже посмотрел вниз и увидел, что на полу 
лежит куча
высохшего помета величиной с мужское тело, и если его оставил бык, то, очевидно,
 такой
огромный, что представить себе это было невозможно. Каптах догадался о моих 
мыслях и
сказал:
– Это не бычий помет, такой бык не поместился бы ни в одном из этих проходов. Я
думаю, что это помет огромной змеи.
И, стуча зубами, Каптах жадно прильнул к кувшину, а я подумал, что коридоры 
лабиринта
в самом деле построены будто специально для громадной змеи, и даже на минуту 
заколебался –
не вернуться ли обратно. Но мысли о Минее приводили меня в страшное отчаяние, и 
я потянул
за собой Каптаха, сжимая в мокрой руке нож, хотя и знал, что он бесполезен.
По мере нашего продвижения по коридору запах становился все ужаснее, и 
навстречу нам
шел смрад словно из огромной могилы, так что стало трудно дышать. Но дух мой
торжествовал, ибо я знал, что скоро мы будем на месте. Мы спешили вперед, пока 
в переход не
проник какой-то серый сумрак, словно предвестник близкого света, и мы попали 
внутрь горы,
где коридоры были уже не выложены тесаным камнем, а вырублены в мягкой породе 
скалы.
Коридор вел нас вниз, мы спотыкались о человеческие кости и кучки помета, 
словно попали в
логово огромного зверя. Наконец перед нами открылась большая пещера, и, стоя на 
краю
обрыва, мы увидели внизу воду, от которой шла невероятная вонь.
В пещеру проникал страшный зеленоватый свет с моря, так что мы без помощи 
факелов
могли оглядеться и услышали где-то в отдалении плеск волн о скалы. А на 
поверхности воды
под нами качался как будто ряд огромных кожаных мешков, пока глаз не различил, 
что это
сдохшее животное, более крупное и ужасное, чем мог себе представить человек, – 
от него и
исходил этот ужасный смрад. Его голова, напоминающая голову громадного быка, 
утонула в
воде, а тело качалось на поверхости, словно огромная изгибающаяся змея, уже 
разложившаяся.
Я понял, что вижу критского бога, но понял также, что это ужасное животное 
сдохло уже
несколько месяцев назад. Так где же Минея?
Думая о ней, я думал и о всех тех, кто до нее был посвящен богу и вступил в 
темный
дворец, научившись танцевать перед быками. Я думал о юношах, которым не 
разрешалась
близость с женщиной, и о девушках, обязанных сохранять свою невинность, чтобы 
иметь право
причаститься божьего света и радости, я думал об их черепах и костях, 
разбросанных по
темным коридорам, и о звере, который преследовал их в переходах лабиринта и 
закрывал им
дорогу своим отвратительным телом, так что их уже не могли спасти ни прыжки, ни 
все
искусство танца перед быками. Это чудовище питалось человечиной, и ему было 
достаточно
поесть раз в месяц, это-то пропитание и обеспечивали ему правители Крита, 
жертвуя самыми
красивыми девушками и зелеными юношами, воображая, что сохраняют таким образом
щедрость моря. Этот зверь попал в пещеру из страшной морской пучины, наверное, 
в
какие-нибудь давние-предавние времена, и жрецы закрыли ему выход, построили для 
его
передвижений лабиринт и кормили человеческими жертвами, пока он не сдох, а 
другого такого
чудища на свете, наверное, не было. Так где же Минея?
Обезумев от отчаяния, я стал кри