более меня убежден, что мнение о движении Земли наиболее вероятно". Декарт 
пишет даже Мерсенну 103. "Я признаю, что если это мнение о движении Земли ложно,
 то все основания моей философии также ложны. Оно так тесно связано со всеми 
частями моего трактата, что я не мог бы изъять его оттуда, не извратив всего 
остального". Этим "Трактатом" был его трактат о мире. Декарт как раз 
предполагал окончательно его доработать для пересылки Мерсенну, когда узнал, 
что система Коперника осуждена в Риме. Можно себе представить смущение Декарта 
и конфликт, который в связи с этим произошел у него как послушного сына церкви 
с самим собой как философом! К счастью, благоразумие указало ему выход в этой 
борьбе его веры с его разумом: он решил формально подчиниться определению 
церкви, в случае если она будет твердо настаивать на нем, не меняя все же 
материально, то есть по существу, своих взглядов. Из этого примера мы 
достаточно ясно усматриваем, что Декарт-католик хотя и составлял интимную 
сторону его личности, но для Декарта-философа и в отношении к нему был, однако, 
другим лицом, ему чуждым, ограничивавшим его, в то время как это ограничение не 
было свойственно его существу. Сам по себе он не сознавал этих границ, ими не 
определялся, а был свободен. Для Тихо де Браге учение церкви о том, что, по 
писанию, Земля неподвижна, составляло изначальный, внутренний предел его духа; 
он сам признавал, что, согласно системе Коперника, небесные явления могут быть 
объяснены гораздо легче и проще, но её несовместимость с Библией была для него 
внутренним, убедительным основанием против нее. Наоборот, в Декарте мыслитель, 
философ настолько эмансипировался от католика, что оба самостоятельно вели свою 
обособленную жизнь, и связь держалась у них одной пуповиной; союз католика с 
философом не имеет своих корней ни в Декарте-философе, ни в Декарте-католике, а 
только в том внешнем, историческом факте, что Декарт родился и был воспитан как 
католик. Декарт "К числу правил своей индивидуальной морали относил и правило 
жить неизменно в лоне той религии, в которой бог привел его родиться, и за 
исключением этого предписания не придерживался никаких предрассудков своего 
воспитания". Как Байе говорит в другом месте, мораль Декарта состояла в том, 
чтобы "подчиняться законам своей страны и жить в религии своих отцов", хотя то 
место в "Моим первым правилом было подчиняться законам и установлениям 
отечества и твердо держаться той религии, которую я считал наилучшей и в 
которой я по воле бога
был воспитан от рождения". Немаловажным основанием, если не самым главным, 
почему Декарт считал католическую религию лучшей для себя религией, было то, 
что он в ней родился и в ней был воспитан; ведь Декарт исключает веру
из области мысли: "Так как для меня было ясно и несомненно, путь, который ведет 
к ней (нашей теологии), открыт для ученых не более, чем для необразованных, и 
что богооткровенны истины выше понимания человеческого разума, то я боялся, как 
бы не впасть в тяжкий грех, если бы я стал подвергать их испытанию моего 
слабого разума" ("О методе". Он воспринял эти истины непосредственно, не 
рассуждая, без критики, без исследования, как таковые, как данные ему; он не 
был в этом отношении Декартом, тем Декартом, который нас интересует в истории 
философии и которого мы всегда разумеем, когда говорим о Декарте. Здесь он был 
похож на любого неученого человека, не философа, здесь он не проявлял своих 
талантов, своего духа, своего специфического отличия. Поэтому его католицизм 
имеет не большое значение, цепу и вес, чем католицизм любого рядового, 
нерассуждающего человека; он опирался не на философское убеждение; одним словом,
 его католицизм был с позволения сказать, его родимым пятном.
"Воздай вере то, что принадлежит вере", - говорит Бэкон, следуя пословице: 
воздайте кесарево кесарю. Но что следует воздавать кесарю? То, что по существу 
вас не касается, что совсем не касается вашего блага, вашей души. Богу же 
воздайте то, что принадлежит богу, то есть ваши драгоценности, наши сокровища, 
вашу душу. Что же воздавали вере Бэкон и Декарт? Чего бы они ей ни воздавали, 
во всяком случае они не отдали ей своего духа, своей сущности, своего 
субстанциального интереса, не отдали то, благодаря чему исторически значимые 
лица являются тем, что они есть.
Философы новейшего времени признавали веру, но так, как признают в качестве 
уполномоченного лица мужа его законную жену, когда он уже внутренне с ней 
разошелся; это не было уже признанием любви и единства; это было лишь таким 
признанием, когда вопрос остается открытым. Такое признание объяснялось лишь 
тем, что дух сделался чуждым вере, стал в отношении её безразличным, вера не 
была для него объектом, не поглощала его существенного интереса, интереса 
мышления, знания. Поэтому неизбежно получилось, что наконец обнаружилось 
отчуждение и расхождение веры и разума в виде открытого противоречия; так это, 
как известно, произошло с глубокомысленным и образованным Пьером Бейлем. Однако 
Бейль считает слабостью человеческого рассудка, что он может лишь отрицать, 
противоречить и запутывать, и поэтому покорно подчиняется вере, заявляя, что 
догматы по существу должны противоречить разуму. Так человек оказался 
раздвоенным: верой он утверждал или, вернее, воображал, что может утверждать 
именно то, что отрицал разумом! - раздвоение и противоречие, которое, впрочем, 
до тех пор было и является необходимостью, пока религия опирается на внешнее, 
чудесное, чуждое человеку откровение, пока она не признается подлинной, 
истинной сущностью человека, чем-то тождественным с самим его разумом; такова 
же судьба и открытого противоречия с верой свободных умов в Англии и Франции. 
Лейбниц говорит: "Верно, что в наше время одно в высшей степени благородное 
лицо сказало: что касается веры, нужно себе выколоть глаза, чтобы видеть ясно. 
Тертуллиан где-то сказал: это верно, так как это невозможно; в это надлежит 
верить, ибо это - нелепость" 104. Пока вера была господствующей, связывающей 
силой, на долю мыслящего духа по существу оставалась лишь формальная