ал животное, может подумать, что с подобной формой 
упражнений вряд ли совместимо спокойное и тщательное мышление. Когда ему 
говорят, что мышление есть просто средство действия, просто импульс, чтобы 
избежать препятствий на пути, то ему может показаться, что такого рода взгляд 
под стать кавалерийскому офицеру, но отнюдь не философу, делом которого в конце 
концов является мышление. Такой человек может почувствовать, что в страсти и 
шуме бешеного движения не найдется места для более слабой музыки разума, не 
найдется досуга для беспристрастного созерцания, когда ищут величия не в 
буйстве, а в величии отраженной Вселенной. В этом случае у него может появиться 
искушение спросить: а имеются ли какие-нибудь резоны, чтобы принять столь 
беспокойный взгляд на мир? И если он задаст такой вопрос, то обнаружит (если я 
не ошибаюсь), что для принятия этого взгляда нет ровно никаких оснований ни во 
Вселенной, ни в писаниях самого Бергсона.

Одно из печальных последствий антиинтеллектуальной философии типа бергсоновской 
заключается в том, что она процветает на ошибках и путаницах интеллекта. 
Поэтому подобная философия приводит к тому, что плохое мышление предпочитают 
хорошему, что всякое временное затруднение провозглашают неразрешимым и всякую 
глупую ошибку считают выявляющей банкротство интеллекта и триумф интуиции. В 
работах Бергсона часто упоминаются математика и наука, и невдумчивому читателю 
может показаться, что эти упоминания сильно укрепляют позиции Бергсона. Что 
касается науки, особенно биологии и физиологии, то я не настолько компетентен, 
чтобы критиковать его толкования. Но в том, что касается математики, Бергсон 
умышленно предпочитает традиционные ошибки в интерпретации более современным 
взглядам, преобладающим среди математиков в последние 80 лет. В этом отношении 
он следует примеру большинства философов. В XVIII и начале XIX века исчисление 
бесконечно малых, хотя и хорошо развитое как метод, опиралось в своих 
основаниях на многочисленные ошибки и путаные мысли. Гегель и его последователи 
схватились за эти ошибки и путаницы, опираясь на них в своей попытке доказать, 
что вся математика внутренне противоречива. Этот гегелевский взгляд на 
математику получил широкое распространение в философии, где и сохранялся еще 
долго после того, как математики ликвидировали все те затруднения, на которых 
основывались утверждения философов. И пока главная цель философов — это 
показывать, что с помощью терпения и детального обдумывания ничего познать 
нельзя и что нам следует относиться с обожанием к предрассудкам невежды, 
именуемого «разум», если мы — гегельянцы, или именуемого «интуиция», если мы — 
бергсонианцы, — до тех пор философы будут заботиться о том, чтобы оставаться в 
неведении относительно того, что сделали математики для ликвидации своих ошибок,
 которыми воспользовался Гегель.

Кроме уже рассмотренного нами понятия о числе, главный пункт, в котором Бергсон 
затрагивает математику, — это его отрицание того, что он называет 
«кинематографическим» представлением о мире. Математика толкует изменение, даже 
непрерывное изменение, как образуемое серией состояний; Бергсон, наоборот, 
утверждает, что никакая серия состояний не может дать представление о том, что 
непрерывно, и что изменяющаяся вещь никогда не находится ни в каком состоянии. 
Представление об изменении как состоящем из ряда меняющихся состояний он 
называет кинематографическим; этот взгляд, говорит он, естествен для интеллекта,
 но в корне ошибочен. Истинное изменение может быть объяснено только с помощью 
истинной длительности, которая включает в себя взаимное проникновение прошлого 
и настоящего, а не математическую последовательность статичных состояний. И это 
он называет «динамической», в отличие от «статической», картиной мира. Это 
вопрос серьезный, и, несмотря на его трудность, мы не можем пройти мимо него.

Теория длительности Бергсона связана с его теорией памяти. Согласно этой теории,
 то, что мы помним, продолжает существовать в памяти и поэтому проникает в 
настоящее; прошлое и настоящее не являются взаимно внеположными, но смешаны в 
единстве сознания. Действие, говорит он, — это то, что составляет бытие, а 
математическое время — просто пассивное вместилище, которое ничего не делает и 
поэтому есть ничто. Прошлое — это то, что уже не действует, а настоящее — то, 
что действует сейчас. Но в этом утверждении, как, разумеется, и во всей 
концепции длительности, Бергсон бессознательно принимает обычное математическое 
время; без него утверждения Бергсона бессмысленны. Что он подразумевает, 
говоря: «Прошлое есть, в сущности, то, что уже более не действует», — как не то,
 что прошлое есть то, действия чего — в прошлом? Слова «уже более» как раз и 
выражают прошлое; для человека, у которого нет обычного понятия о прошлом как о 
чем-то вне настоящего, эти слова не имели бы смысла. Таким образом, его 
определение образует порочный круг. Фактически он говорит: «Прошлое есть то, 
действия чего — в прошлом». Подобное определение нельзя считать удачным 
достижением. То же самое относится и к настоящему. Настоящее, говорят нам, — 
это «то, что действует сейчас». Но слово «сейчас» вводит как раз идею 
настоящего, которое требовалось определить. Настоящее, действующее сейчас, 
противопоставляется тому, что действовало или будет действовать. Иначе, 
настоящее есть то, действие чего — в настоящем, а не в прошлом или будущем. 
Снова определение замыкается в круг. Дальнейшей иллюстрацией этой ошибки служит 
отрывок, взятый с той же самой страницы: «То, что составляет наше чистое 
восприятие, есть наше зарождающееся действие. Таким образом, действител