ность 
нашего восприятия заключается в его действенности, в движениях, продолжающих 
его, а не в его большей интенсивности; прошлое есть только идея, настоящее есть 
идео-двигатель (ideo-motor)». Из этого отрывка вполне ясно, что, когда Бергсон 
говорит о прошлом, он подразумевает не прошлое, а наши настоящие воспоминания о 
прошлом. Прошлое, когда оно существовало, было столь же активным, как настоящее 
сейчас; так, если бы взгляды Бергсона были правильны, то настоящему моменту 
следовало бы быть единственным активным моментом во всей истории мира. В 
предшествующее время были другие восприятия, столь же активные и столь же 
действительные в свое время, как и наши теперешние восприятия. Прошлое в свое 
время было отнюдь не только идеей, но по своему внутреннему характеру тем же, 
чем настоящее сейчас. Однако Бергсон просто забывает о реальном прошлом; то, о 
чем он говорит, — это идея прошлого в настоящем. Реальное прошлое не 
смешивается с настоящим, так как не является его частью; это совсем другая вещь.

Вся теория длительности и времени Бергсона основывается на элементарном 
смешении настоящих явлений воспоминаний с прошлыми событиями, которые 
вспоминаются. Но так как время столь привычно для нас, порочный круг, 
заключающийся в его попытке определить прошлое как то, что уже более не активно,
 становится сразу же ясным. В действительности то, что дает Бергсон, — это его 
представление о различии между восприятием и воспоминанием — оба факта 
существуют в настоящем. Однако сам он думает, что дал различие настоящему и 
прошлому. Как только это смешение обнаруживается, сразу становится очевидным, 
что его теория времени полностью пренебрегает временем.

Конечно, значительная часть философии Бергсона, вероятно, именно та часть, 
которая обусловила популярность этой философии, не зависит ни от каких 
аргументов и не может быть опровергнута аргументами. Его образная картина мира, 
рассматриваемая как поэтическое достижение, в основном не может быть ни 
доказана, ни опровергнута. Шекспир назвал жизнь бродящей тенью. Шелли сказал, 
что она подобна куполу из разноцветного стекла. Бергсон сравнил ее со снарядом, 
разрывающимся на части, которые суть снова снаряды. Если бергсоновский образ 
нравится вам больше, то он столь же закончен.

То благо, которое Бергсон надеется увидеть реализованным в мире, — это действие 
ради действия. Всякое чистое созерцание он называет «сном» и клеймит целым 
рядом нелестных эпитетов: статический, платоновский, математический, логический,
 интеллектуальный. Тем, кто хочет предвидеть тот конец, к которому должно 
прийти действие, говорят, что этот конец не будет чем-либо новым, потому что 
желание, как и память, отождествляется со своим объектом. Таким образом, мы 
приговорены в действии быть слепыми рабами инстинкта: жизненная сила 
подталкивает нас вперед бесконечно и непрестанно. В этой философии нет места 
для момента созерцательного проникновения, когда, поднимаясь над животной 
жизнью, мы начинаем сознавать более важные цели, избавляющие человека от жизни 
животных. Те люди, кому активность без цели кажется достаточным благом, найдут 
в книгах Бергсона приятную картину Вселенной. Но те, для кого действие, чтобы 
иметь какую-то ценность, должно вдохновляться неким видением, неким 
воображаемым предзнаменованием мира менее жестокого, менее несправедливого, 
менее терзаемого раздором, чем мир нашей повседневной жизни, — короче, те, чьи 
действия основываются на размышлении, не найдут в его философии того, что ищут, 
и не будут сожалеть, что нет никаких причин считать ее истинной.




Глава XXIX. УИЛЬЯМ 
ДЖЕЙМС

Уильям Джеймс (1842-1910) был прежде всего психологом, но он имеет значение как 
философ по двум причинам: он создал учение, которое назвал «радикальным 
эмпиризмом», и был одним из трех поборников теории, называемой «прагматизмом» 
или «инструментализмом». В дальнейшем он был, как того и заслуживал, признанным 
вождем американской философии. Изучение медицины привело его к рассмотрению 
психологии. Его большая книга, посвященная этому предмету, опубликованная в 
1890 году, написана с выдающимся мастерством. Но я не буду обсуждать ее, так 
как она является вкладом в науку, а не в философию.

Философские интересы У. Джеймса имели две стороны: научную и религиозную. Если 
брать его философские интересы, научную сторону, то изучение медицины направило 
его мысли в сторону материализма, который, однако, сдерживался религиозными 
чувствами. Его религиозные убеждения были самыми протестантскими, самыми 
демократическими, полными тепла, человеческой доброты. Он категорически 
отказался последовать за своим братом Генри в лоно утонченного снобизма. 
«Сатана, — говорит Джеймс, — возможно, и был джентльменом, как о нем говорят, 
но каков бы ни был Бог земли и небес, он, без сомнения, не может быть 
джентльменом». Это очень характерное заявление.

Своим добросердечием и очаровательным юмором он вызывал почти всеобщую любовь. 
Единственный известный мне человек, который не чувствовал к нему никакой 
привязанности, — это Сантаяна, докторскую диссертацию которого Джеймс назвал 
«верхом нравственной испорченности». Эти два человека были противоположны друг 
другу по темпераменту, и этого различия ничто не могло преодолеть. Сантаяна 
тоже любил религию, но совсем по-другому. Он любил ее эстетически и исторически,
 а не как помощь в нравственной жизни; естественн