Бергсон уделяет особое внимание. «Прошлое 
переживает себя, — пишет он, — в двух различных формах: во-первых, в виде 
двигательных механизмов, во-вторых, в виде независимых воспоминаний». Например, 
о человеке говорят, что он помнит стихотворение, если он может повторить его 
наизусть, то есть если он приобрел некоторую привычку или механизм, позволяющие 
ему повторить ранее проделанное действие. Но он мог бы, по крайней мере 
теоретически, быть способным повторить стихотворение, и не помня тех предыдущих 
случаев, когда он читал его раньше. Таким образом, этот вид памяти не включает 
осознания прошедших событий. Второй вид, который только один и заслуживает 
названия «памяти», представлен воспоминаниями тех отдельных случаев, когда 
человек читал стихотворение, причем каждый случай не похож на другие случаи и 
связан с определенной датой. Это не вопрос привычки, так как каждое событие 
происходило только однажды и произвело впечатление сразу. Предполагается, что 
каким-то образом все, что когда-нибудь с нами случалось, помнится, но, как 
правило, доходит до сознания только то, что полезно. Кажущиеся провалы памяти, 
как доказывает Бергсон, являются в действительности провалами не психической 
части памяти, а моторного механизма, вводящего память в действие. Этот взгляд 
подтверждается рассмотрением физиологии мозга и явлениями потери памяти, из 
которых, как утверждает Бергсон, следует, что истинная память не является 
функцией мозга. Прошлое должно быть действием материи, воображаемым разумом. 
Память не есть эманация материи; разумеется, более близким к истине было бы 
противоположное утверждение, если бы мы подразумевали под материей то, что 
схвачено в конкретном восприятии, которое всегда имеет некоторую длительность.



«Память в принципе должна быть силой, абсолютно независимой от материи. И если 
дух есть реальность, то именно здесь, в явлении памяти, мы можем 
экспериментально войти с ним в соприкосновение».


Чистая память для Бергсона противоположна чистому восприятию, по отношению к 
которому он занимает ультрареалистическую позицию. «В чистом восприятии, — 
говорит он, — мы в действительности находимся по ту сторону самих себя. Мы 
соприкасаемся с действительностью объекта непосредственно интуицией». Он 
настолько полно идентифицирует восприятие с его объектом, что почти совсем 
отказывается называть его психическим. «Чистое восприятие, — пишет он, — 
которое является низшей ступенью разума, разума без памяти, — это действительно 
часть материи, в том смысле как мы понимаем материю. Чистое восприятие 
образуется пробуждающимся действием, его действительность лежит в его 
активности. Именно таким путем мозг оказывается связанным с восприятием, так 
как он не является инструментом действия. Функция мозга есть ограничение нашей 
умственной жизни тем, что практически полезно». Можно заключить, что, если бы 
не мозг, мы могли бы воспринимать все, но на самом деле мы воспринимаем только 
то, что нас интересует. «Тело, всегда обращенное к действию, имеет своей 
основной функцией ограничение жизни духа относительно действия». Фактически, 
это инструмент выбора.

Во всем вышеизложенном я в основном старался просто обрисовать взгляды Бергсона,
 не приводя тех доводов, которые он выдвигает, чтобы доказать истинность своих 
взглядов. В отношении взглядов Бергсона это сделать легче, чем в отношении 
взглядов большинства других философов, так как Бергсон, как правило, не 
приводит никаких доказательств в защиту своих мнений, а полагается на присущую 
им привлекательность и на обаяние превосходного стиля. Как рекламодатель, он 
рассчитывает на красочность и разнообразие изложения и на кажущееся объяснение 
многих неясных явлений. В том способе, с помощью которого Бергсон рекомендует 
свои взгляды читателю, особенно большую роль играют аналогии. Имеющееся в его 
работах число сравнений для жизни превосходит количество их у любого из 
известных мне поэтов. Жизнь, говорит он, подобна снаряду, разрывающемуся на 
осколки, каждый из которых есть снова снаряд. Жизнь подобна пучку. Вначале это 
была тенденция накапливания в резервуаре; это накапливание осуществляют главным 
образом зеленые части растений. Но резервуар будет наполнен кипящей водой, 
выделяющей пар; из него «беспрерывно выбрасываются струи, из которых каждая, 
падая, образует мир». И снова: «Жизнь в ее целом является как бы огромной 
волной, которая распространяется от центра и которая почти на всей окружности 
останавливается и превращается в колебания на месте; в одной только точке 
препятствие было побеждено, импульс прошел свободно». Затем наступает 
кульминационный пункт, где жизнь сравнивается с кавалерийской атакой. «Все 
организованные существа, начиная с самого скромного и до самого возвышенного, 
от первых зачатков жизни до нашей эпохи, везде и во все времена только и делают,
 что выявляют единый порыв, обратный движению материи и неделимый в самом себе. 
Все живые существа держатся вместе и все поддаются одному и тому же страшному 
напору. Животное опирается на растение, человек обуздывает животных, и все 
человечество в пространстве и во времени — это одна огромная армия, скачущая 
галопом рядом с каждым из нас, впереди и позади нас в сокрушительной атаке, 
способная преодолеть всякое сопротивление и победить многие препятствия, может 
быть, даже смерть».

Но хладнокровный критик, чувствующий себя просто безучастным очевидцем атаки, в 
которой человек осед