отвергнута читателем соответственно тому, принимает или 
отвергает он философию Стагирита. Оригинальность Аквинского обнаруживается в 
том, как он сумел приспособить Аристотеля к христианской догме, подвергнув его 
учение лишь самым незначительным изменениям. В свое время Аквинский считался 
смелым новатором; даже после его смерти многие из его доктрин были осуждены 
Парижским и Оксфордским университетами. Еще ярче, чем даже способность к 
оригинальному мышлению, в Аквинс-ком обнаруживается дар систематизации. Если бы 
даже все его доктрины были ошибочны, «Summa contra Gentiles» все равно осталась 
бы внушительным умственным построением. Когда Аквинский задается целью 
опровергнуть какую-либо доктрину, он сначала формулирует ее, зачастую с большой 
силой и почти всегда пытаясь сохранить беспристрастие. Замечательны те 
отчетливость и ясность, с которыми он отличает доказательства, полученные при 
помощи разума, от доказательств посредством откровения. Аквинский хорошо знает 
Аристотеля и превосходно его понимает, чего нельзя сказать ни об одном из 
предшествующих католических философов.

И все же заслуги эти едва ли могут быть признаны достаточными, чтобы оправдать 
огромную славу св. Фомы. Его апелляция к разуму должна быть признана в 
известном смысле неискренней, ибо вывод, к которому он должен был прийти, 
определен им заранее. Возьмем, например, вопрос о нерасторжимости брака. 
Нерасторжимость брака защищается св. Фомой на основании того, что отец 
необходим в воспитании детей: (а) потому что он разумнее матери, (б) потому что,
 обладая большей силой, он лучше справится с задачей физического наказания. На 
это современный педагог мог бы возразить, что (а) нет никаких оснований считать 
мужчин в целом более разумными, чем женщин, (б) что наказания, требующие 
большой физической силы, вообще нежелательны в воспитании. Современный педагог 
мог бы пойти еще дальше и указать, что в современном мире отцы вообще вряд ли 
принимают какое-нибудь участие в воспитании детей. Но ни один последователь св. 
Фомы не откажется на этом основании от веры в пожизненную моногамию, так как 
действительные основания этой веры совсем не те, на которые ссылаются в ее 
обоснование.

Или возьмем в качестве другого примера аргументы, при помощи которых, как это 
кажется св. Фоме, он доказывает существование Бога. Все они, кроме ссылки на 
телеологию, обнаруживаемую в безжизненных вещах, покоятся на предполагаемой 
невозможности ряда, не имеющего первого члена. Любому математику известно, что 
это отнюдь не невозможно; примером, опровергающим посылку св. Фомы, является 
ряд отрицательных целых чисел, заканчивающийся числом минус единица. Но и в 
данном случае вряд ли найдется такой католик, который оставит веру в Бога, даже 
если он убедится в несостоятельности аргументации св. Фомы; он придумает новые 
аргументы или найдет прибежище в откровении.

Утверждения, что сущность Бога есть вместе с тем его бытие, что Бог — это свое 
собственное благо, своя собственная сила и так далее, ведут к смешению способа 
существования единичного и способа существования всеобщего, которое имело место 
у Платона, но считалось преодоленным Аристотелем. Сущность Бога, должно быть 
предположено, имеет природу универсалии, а Его существование ее не имеет. 
Трудность эту нелегко сформулировать удовлетворительным образом, ибо она 
возникает в системе логики, которая более не может быть принята. Но трудность 
эта ясно указывает на наличие известного рода синтаксической путаницы, без 
которой значительная часть аргументации относительно Бога утратила бы свою 
убедительность.

В Аквинском мало истинного философского духа. Он не ставит своей целью, как 
платоник Сократ, следовать повсюду, куда его может завести аргумент. Аквинского 
не интересует исследование, результат которого заранее знать невозможно. Прежде 
чем Аквинский начинает философствовать, он уже знает истину: она возвещена в 
католическом вероучении. Если ему удается найти убедительные рациональные 
аргументы для тех или иных частей вероучения — тем лучше; не удается — 
Аквинскому нужно лишь вернуться к откровению. Но отыскание аргументов для 
вывода, данного заранее, — это не философия, а система предвзятой аргументации. 
Поэтому я никак не могу разделить мнения, что Аквинский заслуживает быть 
поставленным на одну доску с лучшими философами Греции или Нового времени.




Глава XIV. ФРАНЦИСКАНСКИЕ 
СХОЛАСТЫ

Францисканцы в целом не могли похвастаться такой же безупречной ортодоксией, 
как доминиканцы. Два ордена разделяло резкое соперничество, и францисканцы не 
были склонны признавать авторитет св. Фомы. Тремя наиболее значительными 
францисканскими философами были Роджер Бэкон, Дунc Скот и Уильям Оккам. 
Заслуживают внимания также св. Бонавентура и Матвей Акваспарта.

Роджер Бэкон (ок. 1214 — ок. 1294) не пользовался особенно доброй славой среди 
своих современников, но в Новое время ему расточали похвалы гораздо больше, чем 
он того заслуживал. Бэкон был не столько философом в узком смысле слова, 
сколько универсально образованным человеком, питавшим особую страсть к 
математике и науке. Наука во времена Бэкона была переплетена с алхимией; думали 
также, что она переплетена и с черной магией; Бэкон без конца попадал в 
передряги из-за того, что его подозревали в ереси и магии. В 1257 году св. 
Бонавентура, генерал францисканского ордена, установил за ним надзор в Париже и 
запретил ему публиковать свои труды.