(1857-1935) представляет собой своеобразную разновидность позитивизма 
космологического типа, граничащего с натуралистическим мистицизмом, 
замаскированным под научную фантастику. В своих этических произведениях "Любовь 
к самому себе, или Истинное себялюбие" (1928), "Этика, или Естественные основы 
нравственности" (1929) и особенно "Научная этика" (1930) Циолковский 
предпринимает "космическое оправдание" нравственных ценностей (в том числе 
гедонизма, утилитаризма, разумного эгоизма), которые получают духовный смысл 
только при условии многообразия разумной жизни во Вселенной. Наиболее 
последовательно эта идея развивается в "Научной этике", представляющей собой 
своего рода манифест этики космизма. Само название данной работы символически 
выражает мировоззрение Циолковского в целом. С одной стороны, этика лежит в 
основании его гуманистических и естественно-научных представлений: идея 
блаженства и совершенства жизни во Вселенной является главным стимулом его 
научно-технического творчества; с другой стороны, Циолковский постоянно 
подчеркивает научность своих взглядов, опираясь на позитивный универсализм 
этического знания, коренящийся в естественном стремлении человека к счастью и 
совершенству.

866

В целом "Научная этика" Циолковского основывается не на оккультном опыте и не 
на философском умозрении, а на гипотетической логике естественно-научного 
воображения. В этой связи этическую концепцию Циолковского можно было бы 
обозначить как "этику космического перфекционизма". Основные положения этой 
этики сводятся к следующим моментам:

1) во Вселенной господствует совершенная, счастливая жизнь, вследствие 
бесконечного развития разума, достигающего высшего блага;
2) условия достижения высшего блага коренятся в самой природе "нравственного 
субъекта", каковым является "чувствующий атом", который в ходе бесконечной 
эволюции "воплощается" в совершенные формы жизни;
3) этика космоса состоит в устранении страданий, в этом должно быть 
заинтересовано любое разумное существо, так как если во Вселенной не будет 
страданий, то "ни один ее атом не попадет в несовершенный страдальческий 
организм";
4) отсюда основным принципом "космической этики" является сознательное 
распространение совершенных форм жизни во Вселенной, путем "гуманного 
искоренения" несовершенства и страданий (например, через целенаправленный 
половой отбор).


Парадокс, однако, в том, что земная жизнь полна страданий и мучений. 
Перефразируя известную мысль Лейбница, можно было бы сказать: "мы живем в 
лучшей из вселенных, но в худшем из миров". "Космодицея" Циолковского весьма 
своеобразна: несовершенство земной жизни есть исключительный случай, допустимый 
в силу "необходимости обновления или пополнения совершенных форм жизни". 
"Некоторая доля страданий в космосе есть горькая необходимость, ввиду 
возможности регрессивного развития существ" [1]. Таким образом, по Циолковскому,
 земная этика страдания есть залог космической этики блаженства, а 
несовершенство земной жизни - необходимое условие совершенства Вселенной.

1 Циолковский К.Э. Научная этика. Калуга, 1930. С. 38.


"Этика жертвенного действия" А. А. Метра. А.А. Мейер (1875- 1939) принадлежит к 
числу немногочисленных русских философов (наряду с П.А. Флоренским, ГГ. Шпетом, 
Л.П. Карсавиным, А.Ф.Лосевым), которые, оставшись в России, продолжали 
философское творчество в крайне тяжелых условиях советской действительности. 
Находясь в заключении в Белбалтлаге (Медвежья Гора), Мейер пишет сочинение 
"Жертва. Заметки о смысле мистерии" (1933; впервые опубликовано в 1982), в 
котором развивает оригинальную концепцию "этики жертвенного (символического) 
действия", пред-

867

ставляющего собой универсальную матрицу "чистого" ("нецелесообразного" или 
"незаинтересованного") морального поведения. Кантовская идея чистого 
"морального" мотива преобразуется здесь в идею "чистого" морального поступка. В 
своей работе Мейер отмечает, что существует некоторая, общая всем религиям 
схема жертвенной мистерии, позволяющая составить определенное представление о 
сущности мистериального жертвенного действия вообще. Не вызывает сомнения, что 
Мейер рассматривал современный ему репрессивный государственный строй как тип 
жертвенной мистерии. Согласно Мейеру, на почве жертвенной мистерии вырастают 
все формы духовной культуры: искусство, философия, этика, наука. "Единое 
культовое целое жертвенного тайнодействия содержит в себе истоки всех путей, по 
которым идет наше творчество. Оно содержит в себе их единый синтез, в нем они 
еще не дифференцированы" [1]. Именно в структуре жертвенной мистерии коренится 
прототип истинной, "чистой" этики. "Мы должны понять, - замечает Мейер, - связь 
между нашей эмпирической моралью (правилами поведения) и чистой этикой, 
непосредственно исходящей от вечных истин долженствования. Чистая этика,