842

устраняющих зло: если не будет убийства, то, значит, никто не будет отнимать 
жизнь; если не будет воровства, никто не будет отнимать средства к жизни и т.д. 
Следовательно, и отрицательным путем можно прийти к определению, что добро есть 
жизнь. Но если в отрицательном смысле добро скорее есть "не отнятие" жизни, то 
в положительном - оно есть сохранение и возвращение жизни. Так Федоров приходит 
к окончательной формуле своего учения, выраженного в этических категориях: 
"Добро есть сохранение жизни живущим и возвращение ее теряющим и потерявшим. 
Добро состоит в воскресении умерших и бессмертии живущих". Критерий 
"положительного" добра, с которым во многом оказались созвучны идеи 
"сверхдобра" Бердяева, "еще не бывшего добра" Шестова и "всеединого добра" 
Карсавина, заключается во всеединстве "воскрешенной жизни", искореняющей зло 
смерти как причину различения добра и зла.

Экзистенциальная этика веры Л. Шестова. Религиозно-этическое учение Л. Шестова 
(1866-1938) получило свои очертания уже в одном из первых сочинений - "Добро в 
учении гр. Толстого и Ф. Ницше (Философия и проповедь)" (1900), в котором 
определился экзистенциальный характер его философских и религиозно-нравственных 
исканий. По словам С.Н. Булгакова, "мыслительные установки Шестова 
сформировались уже в ранних его сочинениях и представляют собой ряд попыток 
выразить по-новому одну основную тему - апофеоз философской "беспочвенности", 
что означает не что иное, как философия веры". Критика этического разума, 
предпринятая Шестовым, и является опытом обоснования морали на почве 
"философской беспочвенности" или философии веры.

Знаменательным можно считать тот факт, что B.C. Соловьев, познакомившись с 
рукописью книги Шестова, советовал автору не спешить с публикацией своего 
сочинения, понимая всю серьезность выразившейся в нем этической контртрадиции. 
Тем не менее, именно при содействии Соловьева книга Шестова была напечатана в 
1900 г. в типографии М.М. Стасюлевича. Неизвестен конкретный отклик Толстого на 
написанное о нем произведение, тем более в контексте сравнения его "проповеди" 
с "философией" Ницше. Судя по дневниковым записям Толстого и воспоминаниям его 
секретаря - В.Ф. Булгакова, сам Толстой не читал эту книгу (хотя она и хранится 
в яснополянской библиотеке). Однако известно, что после личной беседы с 
Шестовым, Толстой отозвался о нем как о "литераторе и никак не философе" 
(Дневники, 2 марта 1910 г.). Эту оценку и можно считать своего рода откликом 
Толстого на книгу Шестова, который

843

как раз пытался доказать, что Толстой был философом в своих литературных трудах.
 ("Война и мир" - истинно философское произведение, а Толстой - философ в 
лучшем и благороднейшем смысле этого слова, ибо он изображает жизнь со всех 
наиболее загадочных и таинственных сторон ее"). Собственная же философия 
Толстого, пытаясь, по словам Шестова, поверить гармонию жизни "алгеброй добра", 
обнаруживает одномерность и бессилие проповеди. Здесь Шестов подходит к одной 
из главных тем своего философствования, ставшей центральной в его зрелых трудах,
 например в статье "Что такое истина? (Об этике и онтологии)" (1927): теме 
"подмены" жизни добром, онтологии - этикой. В первую очередь он пытается 
вскрыть истинные мотивы постановки самой проблемы "смысла добра", "оправдания 
добра", "служения добру". Толстовский опыт эволюции от философии жизни к 
проповеди добра означает превращение философской проблемы в "личный вопрос", 
"уложение добра на прокрустово ложе собственной жизни". Однако главная причина 
"подмены" кроется в другом: в субъективном страхе и бессилии человеческого 
разума перед загадкой жизни, перед законом необходимости. То, что разум считает 
себе подвластным, он называет "добром"; вся же неподвластная разуму стихия 
жизни отвергается им как "зло". Так возникает феномен "этической рационализации 
бытия". По Шестову, "этическое родилось вместе с разумом"; понятия "разум" и 
"этика" синонимичны. Не удивительно, что для Шестова все философы в 
действительности являются этиками; Толстой представляет собой всего лишь 
крайний и явный случай. Исключение составляют только Плотин, Ницше, Достоевский,
 Кьеркегор и Гуссерль.

Шестов подчеркивает, что сам феномен "этической рационализации", влекущий за 
собой подмену жизни добром, возможен только в условиях утраты подлинной 
самоочевидной веры, когда предметом веры становится всего лишь добро, когда Бог 
понимается как добро, а добро как Бог. Именно в этой этизации религиозного 
сознания Шестов усматривает сущностное сходство позиций Толстого и Ницше. 
Толстовское изречение "Бог есть добро" и слова Ницше "Бог мертв", согласно 
Шестову, "выражения однозначащие". Однако Ницше не остановился на "толстовском 
добре". Его поворот от добра к жизни, от этики к онтологии Шестов определяет 
как "восстание совести против добра". Совесть, как внутренний голос жизни и 
преддверие веры, возвращает человеку целостное восприятие жизни, выразившееся у 
Ницше в amor fati (любви к року). Это позволило Ницше признать, что "зло нужно 
так же, как и добро, что и то

844

и другое является необходимым условием человеческого существования и развития и