§ 3. ЭТОС РЕЛИГИОЗНОГО ПОДВИЖНИЧЕСТВА: АСКЕТИЗМ, СВЯТОСТЬ, ЮРОДСТВО

Стихийная мощь русского этоса, связанная с исканием абсолютного добра, 
выливается в средневековой Руси преимущественно в религиозно-нравственное 
подвижничество, выступающее в формах затворничества, столпничества, 
постничества, ношения вериг, юродства - самого типичного из всех видов русского 
подвижничества. Нравственный смысл всех этих подвигов заключался в личностном 
преломлении христианских заповедей любви к Богу и ближнему, любви к врагам и 
непротивлении злому, а также в особом "срастотерпстве" подвижников, связанном с 
переживанием крестных мук Христа.


779

В основе религиозного подвижничества лежал аскетизм - один из самых характерных 
видов нравственного подвига, широко практикуемого как в восточной, так и в 
западной духовной традиции. Нравственный смысл аскетизма заключается в 
культивировании воздержания, ведущего к господству над страстями с целью 
содействия силам добра. Христианская аскетика выступает при этом как 
сознательное применение целесообразных средств для приобретения добродетелей и 
достижения религиозно-нравственного совершенства, ведущего к обожению и 
спасению.

В древней Руси аскетика составляла неотъемлемый элемент как 
религиозно-подвижнической жизни (монашество, святость, юродство, старчество), 
так и мирского благочестия. Своеобразие русского аскетизма выразилось в том, 
что в нем не было резких контрастов духовного и телесного, религиозного и 
мирского, ведущих к уходу из мира и разрыву с ним. "Русский аскетизм, - отмечал 
В.В. Зеньковский, - восходит не к отвержению мира, не к презрению плоти, а 
совсем к другому - к тому яркому видению небесной правды и красоты, которое 
своим сиянием делает неотразимо ясной неправду, царящую в мире, и тем зовет нас 
к освобождению от плена мира. В основе аскетизма лежит не негативный, а 
положительный момент: он есть средство и путь к преображению и освящению мира" 
[1].

Принцип аскетизма лежит в основе подвигов святости и юродства древней Руси. 
Древнерусский тип святости, образ святого, "божьего" человека не имеет аналогов 
ни в западном христианстве, ни в византийской духовной традиции. Своеобразие 
русского типа - в углублении нравственного начала, в раскрытии нравственного 
смысла христианства, в полном, непосредственном осуществлении нравственных 
заповедей Христа, наконец, в органическом единстве духовного созерцания и 
служения миру, людям. Это служение осуществляется через самоотвержение любви, 
высшим выражением которого является подвиг самопожертвования. Для русского типа 
святости не характерны радикальный, героический аскетизм древневосточной 
(египетской и сирийской) христианской традиции, возвышенный мистицизм греческой 
или католической святости. Русский святой выражает себя преимущественно через 
действенную любовь к миру, через кроткое смирение и сострадание. "В этом 
уничижении и кротости для него раскрывается, - и здесь самая глубокая печать 
русской святости, - образ уничиженного Христа" [2].

1 Зенъковский В.В. Указ. соч. Т. 1. Ч. 1. С. 37.
2 Федотов Г.П. Святые Древней Руси. М., 1990. С. 236.

780


"Русский святой есть глубоко народный святой" (В.В. Розанов). Он как бы 
воплощает собой духовную потребность народа в совершенном, "ангельском" 
человеке. "Редкий русский человек, - пишет В.В. Розанов, - не переживает 
порывов к этой святости, хотя недолгих и обрывающихся. Вот этою стороною своей 
нравственной или, вернее, своей духовной жизни и живет русский народ, ею он 
крепок, через нее восстает из всяких бед... Параллельно с грубостью, ленью, 
пьянством, пороками, но в другом направлении, идет другая волна - подъема, 
раскаяния, порывов к идеалу" [1]. В.О. Ключевский в своей публичной лекции 
"Добрые люди Древней Руси" отметил одну характерную нравственную черту русского 
народа, заключающуюся в особом значении милостыни на Руси. В условиях 
общественной неурядицы, при недостатке безопасности для слабого и защиты для 
ближнего в русском человеке особое развитие получил подвиг сострадания к 
страждущему, выражающийся в личной милостыне. "Целительная сила милостыни, - 
подчеркивает В.О. Ключевский, - полагалась не столько в том, чтобы утереть 
слезы страждущему, уделяя ему часть своего имущества, сколько в том, чтобы, 
смотря на его слезы и страдания, самому пострадать с ним, пережить то чувство, 
которое называется человеколюбием"-. Ключевский приходит к выводу, что 
древнерусский благотворитель, "христолюбец" помышлял не столько об общественной 
пользе, сколько о своем духовном спасении. "Когда встречались две древнерусские 
руки, - заключает Ключевский свою мысль, - одна с просьбой Христа ради, другая 
с подаянием во имя Христово, трудно было сказать, которая из них больше 
подавала милостыни другой: нужда одной и помощь другой сливались во