777

Со временем характер нравоучительной литературы меняется: от простых 
нравственных изречений она эволюционирует к нравоучительным трактатам. К XV-XVI 
вв. в Словах и Посланиях все больше просматривается авторская позиция, в основе 
которой лежит определенный философский фундамент. Особенно характерны в этом 
отношении нравоучительные сочинения Нила Сорского (ок. 1433- 1508) и Максима 
Грека (ок. 1470-1556).

Нил Сорский, в русле исихастской традиции "внутреннего делания", предпринимает 
нравственно-психологический анализ зарождения и развития страсти, определяющей 
смертные грехи человека: чревоугодие, сребролюбие, блуд, гнев, печаль, уныние, 
тщеславие, гордость. Максим Грек, воспитанный на образцах итальянской учености 
эпохи Возрождения, в своих обличительных "Словах" и "Посланиях" выступает 
против упрощенного и грубого благочестия и обрядоверия на Руси. В "Беседах души 
и ума", написанных в традициях философского диалога, он развивает мысль о 
нравственном восхождении души к абсолютному добру.

Несмотря на проблески философской рефлексии, характерной чертой нравоучения в 
целом оставался своеобразный "этический номинализм", выражающийся в избегании 
общих отвлеченных понятий, стремлении к их нравственной конкретизации. 
Характерно, что при переводе с греческого языка древнерусские книжники 
конкретизировали слишком отвлеченные понятия и образы, передавая их яснее и 
проще. "Так, слишком общее упоминание о зле в переводе "Пчелы" последовательно 
уточняется привычными для славянина отрицательными персонажами, например 
таинственным черным эфиопом: "Многоцветные ризы скрывают эфиопа" - в греческом 
оригинале на месте последнего слова стоит "зло" [1]. Отвлеченное зло, зло 
вообще мало понятно древнерусскому книжнику, и он при первой возможности 
соотносит это зло с конкретными его проявлениями, либо просто опускает 
соответствующий термин. Оценивая эту особенность нравоучительного сознания, В.В.
 Зеньковский замечает, что живую и даже напряженную работу ума вызывают здесь 
"не общие принципы христианства, а вопросы конкретного христианства, в личном и 
историческом его проявлении" [2]. В этом уже можно видеть зародыш идеи 
"конкретной этики", получившей свое воплощение в период расцвета русской 
этической мысли в рамках этики русского зарубежья 30-40 гг. XX в.

1 Колесов .В. Афористика Древней Руси // Мудрое слово Древней Руси. М., 1989. С.
 18
2 Зеньковский В.В. Указ. соч. Т. 1. Ч. 1. С. 43.

778


Наряду с предельной конкретностью нравственных предписаний "этический 
номинализм" нравоучения отличается еще одним своеобразным свойством: "моральным 
контрапунктом" древнерусского сознания. Это выражается в том, что максимы, 
сентенции, пословицы, поучения строятся на основе резкого противопоставления 
противоположных моральных понятий: добра - злу, любви - ненависти, правды - лжи,
 счастья - несчастья, богатства - бедности и т.п. "Кажется, будто средневековье 
не знает полутонов и переходов между крайностями или сознательно пренебрегает 
ими. Оно возвращает нас к тому времени, когда добро и зло, правда или ложь были 
конкретными данностями существования и представали во всем объеме своих 
признаков как неделимое целое, как конкретность быта, не имеющая степеней и 
силы проявления. Правда либо есть, либо ее нет. Добро либо есть, либо его нет. 
И тогда правда - это Правда, и добро - Добро" [1].

1 Колесов В.В. Указ. соч. С. 12.


Оценивая феномен нравоучения в целом с точки зрения его философско-этического 
потенциала, следует избегать двух крайностей: восхваления его как оригинальной 
нравственно-философской литературы, не уступающей по своим достоинствам лучшим 
образцам мировой этической мысли, и гиперкритической его оценки как крайне 
поверхностного, наивного и подражательного морализма. Необходимо констатировать,
 что нравоучительная литература Древней Руси явилась своеобразной формой 
неотрефлектированного нравственного опыта, вырастающего на почве русского 
"этоса" с его исканием абсолютного добра.