"естественные" качества могут быть "добрыми" ("хорошими"), однако в любом 
случае они не тождественны добру самому по себе. Допустимо утверждать, например,
 что "удовольствие есть добро", однако обратить это суждение и сказать, что 
"добро (вообще) есть удовольствие", - значит совершить логическую ошибку 
(подобную той, как если бы из суждения "Лимон - желтый" мы заключили: "Желтое 
есть лимон").

744

Наделяя добро, помимо "неестественности", также свойством "уникальности", Мур 
расширяет класс дефиниций, которым приписывается натуралистическая ошибка, 
включив сюда вообще все определения, в которых добро отождествляется с 
какими-то другими предметами или свойствами (не обязательно "естественными"). 
Ошибочными, таким образом, признаются не только натуралистические, но и 
метафизические (супранатуралистические) дефиниции. Наконец, Мур постулирует еще 
одно сущностное свойство добра- "простоту", неразложимость на части, тем самым 
причислив к ошибочным те дефиниции, где добро определяется через описание 
составляющих его признаков (или "частей"). В итоге оказывается, что любая 
дефиниция добра неверна, т.е. это понятие неопределимо в принципе. Правда, 
благодаря интуиции люди знают (или могут знать), что такое добро, но всякая 
попытка вербализовать это знание неизбежно приводит к логической ошибке. 
Понятие "натуралистической ошибки" получило широкое распространение в моральной 
философии XX в. Доводы Дж. Мура хорошо вписываются в систему представлений 
автономной этики, сторонники которой часто используют обвинение в 
"натуралистической ошибке" для дискредитации своих теоретических оппонентов, 
разделяющих принципы гетерономной этики.

Строго говоря, метаэтика, сообразно исходному смыслу этого термина и подобно 
другим метатеориям, разработанным в русле методологии науки, должна была бы 
построить формализованную, аксиоматизированную модель своей предметной теории, 
т.е. этики. Однако первые же попытки такого рода показали, что этика не 
укладывается в общие науковедческие схемы, причем не столько в силу 
неопределенности ее понятий, от которой логический анализ, по замыслу, как раз 
и должен был ее избавить, сколько вследствие неустранимой, органичной 
ценностной направленности, нормативности ее основных положений, что резко 
диссонировало с привычным образом науки как системы "фактологического", 
верифицируемого знания. В результате этого в метаэтике 30-х - 50-х годов XX в. 
возобладал радикальный критицизм по отношению к этике, она была лишена статуса 
теоретической дисциплины; применение к ней термина "нормативная этика" призвано 
было подчеркнуть ее отличие от научной теории.

745

Главное место в метаэтике в указанный период занимала не позитивная разработка 
методологических оснований этики, а критический анализ реально применяемых в 
ней способов рассуждения и доказательства. Этот анализ позволил выявить ряд 
существенных логических ошибок в традиционных этических построениях. Однако 
подобная направленность исследований встречала сопротивление в самой метаэтике, 
многие представители которой полагали, что эта наука не должна сводиться к 
формальному анализу языка морали, прояснению ее понятий, фиксации логических 
изъянов и дискредитации существующих этических концепций; главная ее задача - 
помочь этике в решении ее содержательных, ценностных проблем. Иными словами, 
они считали, что метаэтике следует отказаться от прежней своей ценностной 
нейтральности и принять непосредственное участие в защите (или опровержении) 
тех или иных нормативных концепций. Эта программа, кажущаяся весьма 
убедительной для гуманитарного сознания, постепенно приобретала все новых 
сторонников и к настоящему времени стала господствующей в англоамериканской 
моральной философии. При этом те методологические проблемы, которые были 
поставлены ранее, остались не решенными и не снятыми, они лишь ушли в тень.

Предпринятые за последние десятилетия многочисленные попытки устранить 
дихотомию "фактов" и "ценностей", доказать правомерность логического перехода 
от когнитивных суждений к нормативным не привели к сколько-нибудь заметным 
позитивным результатам, и исследователи постепенно теряли интерес к этой 
проблеме, молчаливо игнорируя критические доводы своих предшественников и 
фактически согласившись с неизбежностью и допустимостью логических ошибок в 
нормативной этике. Большинство новейшего поколения исследователей, приверженных 
метаэтике, одновременно числят себя и нормативными этиками. От представителей 
моралистической традиции их отличает лишь большая аналитичность, 
терминологический педантизм, уклонение от прямолинейных ценностных деклараций; 
моральные выводы в их трудах либо прячутся в теоретическом контексте, либо 
формулируются в виде всеобщих принципов, универсальных императивов 
нравственности (Р. Хэар, Дж. Ролз, Р.Б. Брандт, А. Гевирт и др.).

В метаэтических исследованиях последних десятилетий логический анализ языка 
морали дополняется (и частично вытесняется) другими подходами, заимствованными 
из тех философских и частных дисциплин, для которых мораль является одним из 
объектов исследования. Так, при выяснении специфики моральных оценок и 
предписаний предпринимаются экскурсы в общую теорию ценностей; для изучения 
структур и механизмов морального сознания привлека-