отдает должного ни человеку, выполняющему это требование, ни его конкретным 
проектам, ни его ситуации. Такая мораль абстрактна, она освобождает человека от 
риска и, следовательно, от ответственности, она - "способ выйти сухим из воды" 
и "спастись в абсолюте" как надежном убежище. Все категорические общезначимые 
предписания суть в конечном счете посягательство на человеческую автономию. 
Никто заранее не знает, как поступать в каждом конкретном случае, и никто 
ничего не может предписывать другому. Мораль конкретна, она всегда есть живой, 
индивидуальный творческий опыт "делания".

1 Sartre J. P. Cahiers pour une morale. Paris, 1983.


Сартр выступает против морали долга. Долг для него - попытка ограничить или 
даже вовсе снять творческий элемент в индивидуальном действии. Выражение "он 
только выполнил свой долг" весьма показательно, оно обесценивает человеческое 
действие, ибо заранее его определяет. Мораль долга - порождение абстрактной, 
универсалистской морали, и как таковая она является консервативной и даже 
охранительной, всегда стремящейся к поддержанию status quo. Она направлена 
против человека, источника сомнения, протеста и творчества нового, она 
представляет собой отчуждение человеческой свободы, она, наконец, "делает 
человека несущественным". Поэтому в социальной жизни мы всегда находимся в 
ситуации отчуждения ("общество - это тотальность без меня"), "я" растворяется в 
безличном "on".

Наша моральность не есть результат упражнений, наподобие физических, а 
необходимое действие, всякий раз новое в новой ситуации. Поэтому-то в морали 
нет заслуг, В ней "всегда все заново". Мораль парадоксальна: с одной стороны, 
она есть конец истории, ибо ее цель - уничтожение всякого отчуждения, 
неизбежного в истории, с другой, она имеет смысл только в истории. Эта 
внутренняя напряженность морали обобщена Сартром в характеристике морали как 
"перманентного обращения". Фактически моральность совпадает с самой 
человечностью человека, ибо и то, и другое описывается как "праздник", 
"апокалипсис", "перманентная революция", "творение" и т.п., а общество - как 
"повседневность", "повторение", "порядок", "отчуждение". Эта парадоксальность 
несет в себе и трагические моменты. Моральное действие абсолютно автономного, 
свободного и творящего субъекта по сути своей есть имитация божественного акта. 
Но человек никогда не будет Богом. Отсюда стоико-героическое сознание - делать, 
что необходимо, а там "будь, что будет" (С. де Бовуар). Эту тему специально 
разрабатывает А. Камю, отталкиваясь от мифа о Сизифе [1].

1 Камю А. Миф о Сизифе. Эссе об абсурде // Сумерки богов. М., 1989. 24'


739

Здесь возникает важный для этики экзистенциализма (во всяком случае в ее 
сартровском варианте) вопрос: если абсолютно автономный и свободный индивид не 
опирается ни на какие объективные, т.е. от его личного выбора независимые, 
основания (будь то его внутренняя природа или внешние социо-культурные 
обстоятельства, или божественное трансцендентное бытие), то откуда у человека 
возникает само моральное побуждение? Момент долженствования, введенный Сартром 
в характеристику человеческого бытия (человек не должен быть тем, что он есть, 
и должен быть тем, что он не есть) не всегда имеет моральный смысл. 
Человеческая природа, утверждает он, ни добра, ни зла, она прежде всего 
свободна. Действительно, желание быть другим вовсе не предполагает морального 
изменения. И как бы ни ополчался Сартр на мораль долга, из морали невозможно 
устранить измерение долженствования. Ведь сама "конкретная мораль" у Сартра 
предполгает необходимость такого акта, как "дать воды страждущему". А на чем 
эта императивность (пусть конкретная, индивидуальная, ситуационная и т.п.) 
зиждется? Ясно, что изменчивая ткань социально-исторического существования 
(вкупе с такой же ненадежной материей наших чувств и пристрастий) не может 
стать такой основой, как это показал еще И. Кант. Для Сартра, в отличие от 
Канта, умопостигаемый мир - это Другой, ограничивающий мою автономию (поэтому 
для Сартра кантовское учение есть отголосок феодальной зависимости). Камю 
(1913-1960), разделявший многие установки Сартра, оказался более чутким в 
вопросе об обосновании морали, он выразил его в яркой афористической форме: как 
быть моральным, когда небеса молчат? В конце своего творчества он пришел к 
необходимости введения категории человеческой природы, в которой укоренены его 
моральные императивы.

Сартр настаивал на гуманистическом характере экзистенциализма: существуют 
только люди, и только от них зависит характер мира, в котором мы живем. Эту 
позицию абсолютно автономного субъекта, полагающегося только на свои 
представления, не разделял М. Хайдеггер (1889-1976). Поэтому он ставил под 
вопрос утвердившееся в европейской культуре понятие гуманизма. Гуманизм, 
несмотря на все его различия, - это для него позиция субъекта, активно 
заявившего свои притязания на все сущее и распоряжающегося им по своему


740