например, в знаменитой "Лествице" синайского отшельника VII в. Иоанна 
Лествичника (апелляция к личному опыту в силу неописуемости запредельных 
состояний сознания вообще свойственна мистическим мыслителям - достаточно 
назвать Плотина и апостола Павла). Здесь мы имеем дело не с моральным 
богословием, а с подлинно практической, опытно подтверждаемой философией.

Основные материалы по аскетической традиции собраны в знаменитой антологии 
"Добротолюбие", составленной в XVIII в. св. Никодимом Святогорцем. Мистическое 
содержание жизни религиозного адепта выражалось в его стремлении соединиться с 
Богом, обрести Божественные качества (unio mystica предполагает соединение 
конечного и бесконечного, человеческого и Божественного, мирского и священного).
 Эта идея берет свое начало еще в словах ап. Павла: "Уже не я живу, но живет во 
мне Христос" (Гал., 2:20). Правда, понимание мистической жизни "во Христе" было 
развито на христианском Востоке в русле энергетизма, получившего теоретическое 
обоснование в византийском исихазме XIV в., и прежде всего в трудах Григория 
Синаита, Николая Кавасилы и Григория Паламы. Найденные ими формулы благочестия 
обрели статус вероучительных на Константинопольских соборах XIV в. Богообщение 
мыслилось как соединение двух энергий - человеческой и божественной, 
преображающих человеческую природу. Один из великих мистиков X-XI вв. Симеон 
Новый Богослов говорит в своих гимнах: "Я и сам делаюсь Богом через 
неизреченное соединение". В Боге же различались сущность и энергия сущности, 
поэтому обретение божественных энергий рассматривалось не как сущностное 
превращение в Бога (стать Богом "по природе" тварный человек не может), а как 
энергийное соединение, взаимное "претворение" их энергий (perichoresis).

Здесь весьма уместной оказалась христологическая формула о единстве двух природ 
Спасителя, божественной и человеческой - "неслиянно и нераздельно", как раз и 
определяющая характер этого "неизреченного слияния". Конечно, мистический 
элемент аскетической традиции превалировал над этическим и даже в каких-то, 
особенно завершающих, моментах упразднял его (прежде всего в идеале святости). 
Но для нас принципиально важно то, что отцы-аскеты настаивали на совместном 
деянии Бога и человека, синергии, "соработничестве" их. Человеческое участие 
представлялось здесь необходимым: Максим Исповедник говорил о двух "крылах", на 
которых человек возносится к Богу - это благодать и человеческая свобода. 
Человеческая "доля" в этом процессе находит свое воплощение в аскетическом 
деянии, "подвиге".

494

Аскетика превращается в особую деятельность субъекта (подвижника) по 
преодолению своей греховной природы для подготовки ее к приятию Духа Святого, 
божественных энергий. Он как бы очищает в себе душевную почву, на которой 
должны произрасти семена благодати. Сама по себе благодать не может сделать это,
 так же как и человек без участия благодати не в состоянии стяжать Духа. 
Моральное начало, будучи подчиненным мистическому, раскрывается именно в этой, 
эмпирической плоскости подготовки (приуготовления) человеческой природы к 
восприятию благодати. И хотя сами аскетические писатели избегают строгих 
дистинкций в характеристике процесса обожения, можно достаточно определенно 
провести границу между религиозно-мистическим и этическим по линии, отделяющей 
в самом подвиге человеческую "долю" от Божественой составляющей его. Следует 
учитывать и тот факт, что восточная традиция также тяготетеет к 
органически-натуралистическим интуициям присутствия благодати в человеческой 
душе: благодатные энергии как бы "произрастают", раскрываются в ней, и сама 
благодать есть нечто естественное и неотделимое от человека (Макарий 
Египетский).

Типологически сходной с аскетическим деянием является литургическая практика - 
религиозный культ, совершение церковных таинств (соотнесение этих двух типов 
религиозной жизни оправдано уже потому, что создатели всего свода средневековой 
моралистики были людьми духовного звания - монахами или священниками). Это еще 
одна сфера, где божественное соседствует с человеческим, где Святой Дух 
стяжается участием человеческой воли в результате предметного действия, в 
котором необходимо участвует тело. Здесь земное и небесное различаются по 
критерию созерцаемости: как видимое действие, совершаемое человеческой энергией,
 долженствующее вызывать присутствие невидимых (мистических) божественных 
энергий. Трудно сказать, большая или меньшая доля человеческого участвует в 
литургии по сравнению с аскетической практикой - не будем забывать, что ритуал 
не автоматичен, а необходимо предполагает определенную "молитвенную" 
настроенность души, а это требует нравственных усилий, тем более что и сама 
молитва формирует соответствующий душевный склад. Здесь внутреннее незримо 
переходит во внешнее и наоборот.

495

Церковный ритуал и вся религиозная практика с субъективной стороны необходимо 
предваряются катартикой - дисциплиной морального очищения и без нее недопустимы.
 Правда, в этом случае для религиозного сознания со всей остротой встает 
проблема соотношения нравственного содержания жизни субъекта, исполняющего 
ритуал, и духовно-предметного, объективного смысла мистического действия. Мы 
имеем дело с разного рода действиями, определяемыми принадлежностью человека к