на шее, задававший древний дикий ритм, кружившийся, подпрыгивавший и 
покрикивавший, а окружавшие его танцоры взрывались энергией, прыгали и 
вращались, прихлопывали в ладоши, гремели бубнами и цимбалами, обливаясь потом 
от столь бурного танца.


И вот, откликаясь на завывания труб, крики, бренчание десятиструнной
бэгэны 
73
и навязчивые звуки пастушьего рожка, в каком-то дикой танце солировал молодой 
человек в традиционных одеждах из белой хлопчатобумажной ткани, а священники 
остановились, высоко держа над головами
табот
и едва сдерживая толпившихся за ними людей. Юноша, красивый своей гибкостью и 
силой, восхищавший дикой энергией, как бы впал в транс. Притягивая взоры 
окружавших, он обошел по кругу вибрирующий
кэбэро,
кружась и покачиваясь, подергивая плечами, кивая, словно потерявшийся в 
собственном внутреннем ритме, хваля Господа каждой конечностью, каждой унцией 
своей силы, каждой частицей своего существа. И я почувствовал, что так оно и 
было три тысячелетия назад у ворот Иерусалима, когда…



«…Давид и весь дом Израилев несли ковчег Господень с восклицаниями и трубными 
звуками, …играли пред Господом на всяких музыкальных инструментах из 
кипарисового дерева, и на цитрах, и на псалтирях, и на тимпанах, и на систрах, 
и на кимвалах… Давид скакал из всей силы пред Господом…».
74


Совершенно неожиданно юноша рухнул и растянулся на земле в глубоком обмороке. 
Несколько зрителей подхватили его на руки, вынесли на обочину и устроили 
поудобнее. Затем толпа снова двинулась вперед, и новые танцоры занимали место 
дошедших до изнеможения.

Вскоре произошла перемена. Протиснувшись по последней узкой улице, толпа 
вылилась на огромную открытую площадь. И на ту же площадь с трех других сторон 
приблизились три другие процессии, схожие с нашей по числу участников, и каждая 
из них следовала за своим собственным
таботом,
который несла группа священников, и каждая как бы вдохновлялась тем же 
божественным духом.


Подобно четырем сливающимся рекам отдельные процессии теперь сомкнулись и 
перемешались. Священник, несший
табот
из церкви Медхане Алем, за которым я неотступно следовал до сих пор, построился 
в одну линию с другими священниками, несшими
таботы
из трех других главных церквей Гондэра. За этим первым, священным рядом 
выстроились священники и дьяконы, а за ними — их прихожане, образовавшие целую 
армию из не менее чем десяти тысяч человек.


Как только процессии соединились, все снова двинулись вперёд, на выход с 
площади по крутому широкому шоссе с
таботами
во главе колонны. Время от времени ко мне прибивало детей, которые стеснительно 
брали меня за руки, шагали рядом со мной, потом оставляли меня… Ко мне 
приблизилась старая женщина, что-то долго говорила мне на амхарском и беззубо 
улыбалась… Две юные девушки, хихикая и нервничая, коснулись моих светлых-волос 
с любопытством зачарованных и поспешно скрылись… И вот так, совершенно 
захваченный весельем и энергией происходящего, я отдался на волю толпы, не 
замечая уже течения времени.

И тут внезапно за поворотом дороги показался окруженный внушительными стенами 
участок, как некий образ из легенды. На каком-то расстоянии за большим валом я 
вроде бы разглядел башенки большого замка с «удивительными зубцами и бойницами».
 Уже не в первый раз в своих путешествиях по Эфиопии я невольно вспоминал 
«дивное святилище Грааля», описанное Вольфрамом фон Эшенбахом — с «неприступной 
цитаделью», ее «башнями и дворцами», стоявшей на берегу таинственного озера в 
царстве Мунсалваэше.
В центре стены находился узкий арочный вход, через который шедшие в процессии 
впереди меня начали вливаться в огражденное пространство и в который неудержимо 
втянуло и меня. В самом деле этот людской поток обладал страшной силой, и нас 
словно втягивал в себя как попало мощный водоворот.
Когда меня уже втянуло под арку, когда затолкали и сжали окружавшие тела, меня 
на мгновение прижало к неотесанному камню, и с моей руки как бы снесло часы, но