совсем недалеко от нас - в старинной крепости под Демблином.

Ненастным октябрьским утром несколько однополчан поехали на машине в Майданек. 
Войска Первого Украинского фронта овладели им в июле, освободив тех, кто уцелел.
 
Мне поехать не удалось. Однополчане вернулись к концу дня. Были подавлены, 
угнетены, - никогда я их такими не видел. Мы уже многое знали тогда о Майданеке,
 
но товарищи говорили, что действительность превзошла все их ожидания: кровь 
стынет в жилах при одном воспоминании об этом страшном месте. Еще издали они 
увидели однообразные бараки и трубу крематория, где гитлеровские палачи сжигали 

замученных и расстрелянных узников. Эта фабрика уничтожения людей вмещала 
одновременно 150 тысяч человек. Сюда гитлеровские палачи сгоняли пленных - 
взрослых и детей - из всех оккупированных стран. Тут погибли сотни тысяч наших, 

советских граждан. И страшно вымолвить - всего в Майданеке уничтожено полтора 
миллиона человек.

Еще множество концлагерей в те дни продолжали существовать на территории 
оккупированной Польши, в фашистской Германии. С тех пор народы мира многое 
узнали о злодеяниях гитлеровских палачей, узнали имена нацистских преступников. 

И кое-кто из злодеев понес заслуженную кару. Но нестерпима одна мысль о том, 
что 
многие преступники, зверски истязавшие узников фашистских лагерей смерти, до 
сих 
пор еще не преданы суду, не понесли наказания. Им не место среди людей.

Наши товарищи видели горы обуви - мужской, женской и детской, рассортированной 
палачами. Видели газовые камеры с глазками в дверях: в них изверги смотрели на 
свои жертвы.

Горестно, со слезами слушал рассказы однополчан Давид Хайт: он думал о своих 
стариках. У меня перехватывало горло от ярости и невольно сжимались кулаки, а 
Дмитрий Титаренко все повторял:

- Этим гадам прощения не будет. Надо покарать всех до единого.

Так случилось, что на следующий день мне принесли письма.

Я стал читать, пока техники готовили самолеты. И, как всегда, начал с письма 
отца.

Тяжкое горе случилось у нас в семье. Отец сообщил, что еще в 1942 году под 
Сталинградом погиб мой старший браг Яков. Отец писал также, что вернулось 
несколько человек, угнанных фашистами в рабство вместе с братом Григорием. Они 
рассказывали, что Григорий попал в группу, отправленную в Майданек. В дороге 
фашисты зверски истязали людей.

Бывшие узники, оставшиеся в живых, говорили, что Григорий очень ослаб, исхудал 
и 
что погиб он в Майданеке.

Нелегко было отцу писать, но он нашел в себе мужество и кратко сообщил обо всем.
 
Каждый поймет, что я испытал, узнав о гибели братьев, особенно о том, как погиб 

Григорий. Думал ли я еще вчера, с ужасом и яростью слушая рассказы товарищей, 
что пути войны привели меня почти к тем местам, где среди бесчисленных жертв 
фашистских палачей был и мой брат.

...Горестную весть я узнал и из письма Мухина: в Румынии погиб инженер-майор 
Фрайнт. Он вылетел на обследование нового передового аэродрома вместе с 
летчиком 
Аладиным на "ПО-2". Над окруженной группой фашистов они попали под обстрел. 
Фрайнт был убит, Аладин, раненный в ногу, привез его тело на аэродром. Никогда 
не забыть, сколько он дал нам, молодым летчикам, когда мы изучали "ЛА-5". В 
памяти всплыли лица друзей - молодые, смелые лица тех, кто погиб в борьбе с 
фашизмом.

А вскоре - еще одна горестная весть из старого полка. Друзья сообщали, что в 
разгаре наступательной операции войск Второго Украинского фронта под Дебреценом 

в бою сбит Федор Семенов. Я был один в домике у КП и думал о своем фронтовом 
учителе, которому стольким обязан, о большом своем друге. Не верилось, что мог 
погибнуть такой опытный и хладнокровный летчик, воевавший с первого дня войны.

Оживленно разговаривая, вошли товарищи. Сразу заметили, что я чем-то опечален, 
притихли, стали расспрашивать. Все вместе мы вышли на аэродром. Холодный ветер