- Иди на посадку!

Вместо ответа он тревожно спрашивает:

- Как дела? Повторяю:

- Иди на посадку!

На этот раз он беспрекословно повинуется. Бензин у нас почти иссяк.

Все взвесив, иду на посадку и я. Самолет касается земли. Заруливаю к своей 
стоянке. И тут "Лавочкин" останавливается. Сбежались товарищи, разглядывают 
плоскость. Вылезая из кабины, слышу слова техника Васильева:

- Да, повреждение серьезное. Как только самолет держался в воздухе, не 
перевернулся?! Да вы не волнуйтесь, товарищ командир, починим быстро.

Подхожу к Дмитрию и крепко его обнимаю.

- Спасибо, дружище!

За несколько дней боев наша группа уничтожила двенадцать вражеских самолетов. А 

главное, нам удалось нанести моральное поражение немецким асам, и они стали 
уклоняться от боев. Задание было выполнено.

Я получил приказ вернуться в полк, когда войска трех Прибалтийских фронтов уже 
вели бои на ближайших подступах к Риге, располагали большим количеством авиации,
 
и наша помощь уже была не так нужна.

Когда мы прилетели в свой полк, я заметил незнакомого молодого летчика. Он шел 
торопливо, чуть прихрамывая, навстречу летчикам третьей эскадрильи. Кто-то 
крикнул:

- Да это Крамаренко!

И все бросились к нему. Встреча была бурная. Сергей Крамаренко - летчик из 
третьей эскадрильи. Несколько месяцев о нем ничего не было известно. Он 
вернулся 
в полк, когда мы улетели в Прибалтику.

Вот что с ним произошло. В воздушном бою под Проскуровом он был тяжело ранен в 
руку и ногу. Самолет загорелся, пришлось выброситься на парашюте. На земле ему 
оказали первую помощь, а потом отправили на самолете в Москву в госпиталь, где 
он и пролежал много времени.

На врачебную комиссию он пришел, опираясь на палку, но оставил ее в коридоре, 
не 
показав виду, что ступать нестерпимо больно. И комиссия, правда с трудом, 
признала его годным к летной работе. Он стремился в родной полк, приложил 
немало 
стараний, чтобы разыскать его. И добрался сюда, к радости всех однополчан.

Куманичкин, рассказавший мне все это по дороге на К.П, сказал с довольным 
видом:

- Вот у меня и напарник теперь есть.




Нет им прощения!


На нашем фронте продолжалось затишье. Лишь изредка мы вылетали на охоту южнее 
Варшавы.

Вечерами гуляли по тихим улицам поселка, расположенного неподалеку от нашего 
аэродрома. Жители относились к нам сердечно. В каждом доме мы были желанными 
гостями. Нам рассказывали о черных днях немецко-фашистской оккупации, о том, 
как 
беженцы из городов, семьи офицеров польской армии многие годы скрывались, 
скитались под вечным страхом, что фашисты отправят их в концлагерь. Слушая, я 
думал о судьбе сотен и сотен тысяч соотечественников, угнанных на каторжные 
работы в фашистскую Германию, о брате Григории.

Сравнительно близко от нашего аэродрома до лета этого года было несколько 
фашистских лагерей смерти - в Бяла-Подляска, под Люблином, в Майданеке и уже