стремянок рядом не было.

Такой наглости я не ждал. Взорвался мгновенно. Ругался без разбора адресов и 
выражений и все ссылался, стыдя заводское начальство, на пример нашего 
ремонтного завода, сумевшего в несравнимо более тяжких условиях справиться, 
казалось бы, с непосильной задачей.

Директор завода Виктор Петрович Земец, огромный и добродушный мужик, все 
успокаивал меня, оправдывался какими-то техническими трудностями, с которыми 
тут, мол, пришлось столкнуться, как только вскрыли машину, и обещал сегодня же 
укомплектовать бригаду, чтоб продолжить работу.

А к опыту нашего завода, я чувствую, он отнесся с молчаливым недоверием и даже 
с некоторой иронией, проскальзывавшей в интонации голоса и в мимике его лица – 
«куда, мол, вам уж, коли тут не ладится».

– Вот что, – говорю ему, – давайте слетаем прямо сейчас на наш завод. Что вам 
стоит? Через пару часов – на месте. К вечеру вас доставят домой.

Он согласился.

...По ангару Земец ходил молча, серьезный, сосредоточенный. Осмотрел 
переоборудованные машины, производственную оснастку. Присматривался, щупая 
пальцами, к качеству работы. Спросил начальника ремзавода, чем помочь, и обещал 
кое-что сверх просимого.

Перед отлетом протянул мне руку, сказал:

– Если бы своими глазами не увидел, не поверил бы.

Но энтузиазмом горел директор недолго. Когда он вернулся на завод, благородные 
порывы слетели с него как пух. Полураздетая, будто в нижнем белье, наша машина 
все так же сиротливо и заброшенно продолжала стоять в углу огромного цеха.

Что ж это стало твориться? Постановления ЦК и правительства для промышленников 
как письма от знакомой дамочки. Вот уже прошли все названные сроки, а к делу 
волжский завод пока приступать и не думал. И никто, выходит, не контролирует 
выполнение решений центральной власти? Уж во всяком случае не Министерство 
авиапромышленности. Там откровенно язвили насчет постановлений – мало ли о чем 
можно в них написать?

Дай, думаю, позвоню Сербину – этому непримиримому стражу высших партийных 
интересов в структурах военно-промышленного комплекса. Накручиваю «кремлевку», 
называю номер и дату постановления ЦК и Совмина, докладываю о провале волжанами 
всех его требований, прошу вмешаться и обязать нечестивцев исполнить свой долг.

– Что ж вы раньше молчали? – резко и грубо рыкнул он в ухо. – Хорошо. Разберусь.
 Вам позвонят.

И положил трубку. О-о, какой строгий. Сейчас он там наведет порядок. Будут 
знать, как шутки шутить с цековскими документами.

Но звонка не последовало. Не напоминал о себе и я ему. «Только нарвешься, – 
подумал я, – на очередную грубость, а то и на разнос. Пошел он к черту».

Все как было, так и осталось. Те три несчастные машины, что лежали на совести 
Земца, так и не были сделаны. Судьба постановления больше никого не 
интересовала. Весь план, растянутый на годы, пришлось вытаскивать на 
собственной тяге.

Неожиданно и остро вдруг взбурлила еще одна, оказавшаяся мучительной, проблема. 
Первоначально она обозначалась суетой в Генштабе, тщательно выверявшем всякого 
рода справки по боевому составу полков и дивизий стратегических кораблей. Затем,
 в конце 1974 года, после едва присмиревшей многодневной буйной пурги, на нашем 
аэродроме в районе Приморья, переждав непогоду в Хабаровске, сел особый самолет 
с самим Леонидом Ильичом Брежневым на борту. За ним приземлился «Боинг» 
американского президента Дж. Форда.

Уединившись где-то под Владивостоком, лидеры двух держав обсуждали условия 
новых акций советско-американского соглашения по ограничению стратегических 
вооружений. Это-то соглашение и задело Дальнюю авиацию очень крепко. Предстояло 
вывести из боевого состава около двух десятков стратегических бомбардировщиков 
– носителей ядерного оружия. И не просто отделить их от оставшихся в строю, а 
разрезать, расчленить, да еще представить американской инспекции предметные 
доказательства учиненного усекновения. В крайнем случае, если сочтем 
желательным приспособить обреченные бомбардировщики для других, не боевых, 
целей, давалось право «кастрировать» их так, чтобы ни при каких ухищрениях на 
них невозможно было ни подвесить бомбу, ни подцепить ракету, ни, тем более, 
сбросить их.