Вершинин с некоторых памятных пор Агальцову ни в чем не перечил.

Пришлось достоверный вывод обволакивать туманом предположений, чтоб из него не 
очень выпирали те самые «уши».

В общем, в лучших традициях того, да и последующего времени, прохлопанный 
дефект, стоивший жизни двум экипажам и потери стратегических кораблей, оказался 
«ничейным».

Тем более не удивительно, что так и остаются до конца не раскрытыми или 
уведенными в сторону (что чаще) вполне очевидные причины катастроф, случавшихся 
со знаменитыми летчиками или затрагивавшие престижные чувства государственных 
сфер.

Однажды я спросил одного из видных членов государственной комиссии, крупного и 
известного специалиста в своей области, участвовавшего в расследовании причин 
катастрофы Ю. Гагарина:

– Сознайтесь, Михаил Никитич, ведь комиссия с самого начала, не сговариваясь, 
поставила перед собой задачу «не найти» истинную причину?

Он чуть улыбнулся и произнес:

– Естественно.

Именно – естественно!

Тяжек груз вины командира, теряющего свои экипажи, какие бы ни привели к тому 
причины. Это неизбывная душевная боль на многие годы.

Но случались потрясения, от которых можно было сойти с ума.

В одну из ночей на хвостовое оперение сверхзвукового бомбардировщика командира 
эскадрильи Лескова наскочил ведомый. Его самолет уже горел на земле, а Лесков 
все еще держался в воздухе.

Я был в своем штабе и с первого доклада перешел на непрерывную связь с 
руководившим полетами командиром полка.

Лесков ходил по кругу, менял режимы полета и на посадку идти не торопился: в 
поведении машины появились некоторые странности, и никто не знал, как они 
покажут себя на посадке. В таких ситуациях уже случались беды. У вполне 
управляемого на высоте вдруг перед самым приземлением, при уменьшении скорости, 
проявлялась нехватка рулей, и самолет неожиданно резко вонзался в землю носом 
или переворачивался на спину.

Командир корабля о своих действиях и новых «открытиях» в устойчивости и 
управляемости докладывал прямым репортажем, а на земле вырабатывались новые 
рекомендации и в форме указаний подавались в экипаж. Спасти машину очень 
хотелось, но когда Лесков засомневался в благополучном исходе полета, сбивать 
его на другое мнение было уже нельзя. На борт пошла команда покинуть самолет.

Командир вывел машину на центр аэродрома, поставил ее носом в сторону степи, 
выбросил экипаж и катапультировался сам.

Не отрывая трубки, жду доклада о месте взрыва самолета и о приземлении экипажа. 
К моему удивлению, первый доклад пришел об экипаже: все приземлились в районе 
аэродрома вполне благополучно.

– А где машина?

– Еще летает.

– Как это летает? Она давно должна быть в земле? Да где же она?

– Видно, Лесков не приготовил ее к падению, оставил с работающим двигателем и 
небольшим креном, и она, войдя в левую плоскую спираль, проделывала один за 
другим ровные, размашистые круги, проходя то над аэродромом, то через центр 
огромного спящего города. С каждым кругом высота становилась все ниже, но до 
земли было еще изрядно.

Что делать? Что делать? Сбить нечем – зенитных орудий здесь нет, истребители 
далеко, да и не найдут они эту слепую ведьму в ночном мраке. Поднимать город? 
Как это сделать? Да есть ли спасение во всеобщей панике, что неминуемо 
начнется? И не приведет ли она к еще более худшим последствиям, чем те, что 
можно ожидать, если город не трогать?

Никто не мог сказать, в какой точке своего последнего витка самолет столкнется 
с землей. Он мог наделать крупных бед и на аэродроме, но, если это окажутся 
населенные кварталы, почти стотонная металлическая туша, еще не освобожденная