что не способны. Но такая всеобщая очевидность не смущала высоких чиновников из 
военно-промышленной комиссии Совета Министров и промышленных структур ЦК партии.
 Оттуда все чаще раздавались звонки по закрытым телефонам, и уже знакомые 
голоса, не то уговаривая, не то требуя принять машины в строй, становились все 
напористей. Я отбивался, как мог, ссылаясь на полную непригодность этой 
продукции для боевого применения и, конечно, на директивы того же ЦК, 
требовавшие принимать на вооружение только до конца испытанную и доведенную до 
заданных кондиций боевую технику. Об этих директивах мои собеседники с того 
конца провода знали лучше меня, да, пожалуй, они и готовили их для генеральной 
подписи, но в жизни все было иначе. В одном случае само упоминание сути 
директивы звучало как святость, в другом – те же «творцы», под натиском 
сиюминутных интересов, плевать на нее хотели. Они могли, прижав к стенке, 
заставить расписаться в актах о приеме на вооружение недоработанной боевой 
техники, а завтра за тот невольный шаг строго спросить и носом ткнуть в 
цековский рескрипт.

Но был я тогда не в меру самонадеян, полагая, что уж очень лихо мне удается 
отражать наскоки моих кураторов, пока в один из дней не последовал вызов меня, 
как командующего и возглавляющего госкомиссию, и заместителя председателя 
госкомиссии Александра Александровича Кобзарева – в ЦК. В полной уверенности, 
что спрос будет именно с него, Александра Александровича, как заместителя 
министра авиапромышленности, не обеспечившего в уже давно просвистевшие сроки 
создание и подачу в войска нового бомбардировщика, я был настроен именно в этом 
ключе, но сюжет разворачивался совсем иначе. Крупнейший в ЦК высоковластный 
функционер Сербин, к которому мы были вызваны, человек грубый и злобный, как 
дьявол, насел на меня, ловко оперируя самым ходким и неотразимым демагогическим 
партийным постулатом насчет рабочего класса. Он-де, рабочий класс, не жалея ни 
сил, ни здоровья, создает для вас новейшую современную технику, а вы, сидя на 
всем готовеньком, утратив классовое сознание, игнорируете результаты его 
героического труда.

– Мы не позволим ущемлять права и интересы нашего рабочего класса, – гремел и 
кипятился хозяин кабинета.

Мои попытки с провинциальной непосредственностью втолковать грозному сановнику 
всю несостоятельность такого нажима, поскольку я до мелких подробностей знал 
действительное положение вещей, только взвинчивали его агрессивность, и он 
снова садился на своего заезженного, но безотказного конька и, уже постукивая 
по столу костяшками пальцев, завершил:

– Имейте в виду...

Он не договорил, что именно я должен иметь в виду. Такая недосказанность 
звучала более угрожающе, давая повод предполагать наихудшее.

А между тем Александр Александрович, сидя рядом, даже ближе к Сербину, чем я, 
не был задет ни единым словом и, как мне показалось, вполне благодушно улыбался.
 Да в том и не было ничего удивительного: Кобзарев сам уговаривал меня принять 
самолеты, и не исключено, что и Сербина «организовал» именно он.

Видимо, из желания усилить мое впечатление от вызова в ЦК и продемонстрировать 
«высочайшую» поддержку своих требований, Сербин в какой-то момент нашего 
разговора вдруг снял трубку прямого телефона к Устинову и этаким свойским тоном,
 чтоб я не заблуждался насчет характера их отношений, сначала затеял какой-то 
отвлеченный разговор, а затем, как бы между делом, вклинил, что вот, мол, у 
меня тут на аудиенции командующий Дальней авиации, который не желает брать 
готовые самолеты. «Но, я думаю, он согласится», – округлил он демонстрационную 
беседу.

Ушел я от него, подавленный чудовищной силой, против которой ничто на свете не 
устоит – ни логика, ни здравый смысл, ни обнаженная очевидность фактов.

Я схватился за голову: что делать?

Дюжина кораблей, не умеющих ни бомбить, ни пускать ракеты не шутка. Куда их? 
Больше других встревожилась инженерно-авиационная служба. Это понятно. 
Поддерживать в летном состоянии еще до конца не испытанные и не принятые на 
вооружение самолеты – было от чего дрогнуть. Те, кто хотел оказаться подальше 
от этой мороки, предлагали отдать их в полк и называли один из самых крепких. 
Но разрушать боевой, сколоченный организм, выводить его из оперативных планов – 
слишком крупная жертва. Когда он снова вернется в строй? Нет, меня влекла 
другая мысль – летный центр! Эта часть концентрирует опыт боевой подготовки, 
вырабатывает методику летного обучения, переучивает и тренирует летный состав. 
Уж если и застрянут там эти «недоношенные» аэропланы, так хоть боевой состав не 
нарушат. Правда, между центром и управлением Дальней авиации нет промежуточных 
звеньев – ни дивизий, ни корпусов, – и нам придется непосредственно руководить 
всем процессом летного освоения и эксплуатации новой техники. Что ж, может, это 
и к лучшему.

Такой же летный центр оказался и в авиации Военно-Морского Флота, и потому было