(1939–1940 гг.) и П. В. Рычагов (1940–1941 гг.), как и ряд других крупных 
авиационных начальников им сопутствовавших, были сняты с должностей, арестованы,
 а в октябре расстреляны. Задержись комиссар на прежнем посту, трудно сказать, 
как обошелся бы с ним его державный «собеседник». На сталинском счету было 
немало уничтоженных среди им же высоко возведенных, а пощадил бы – вовек не 
отмыться от черных подозрений.

Почти всю войну Агальцов провел на фронте, окончив ее генерал-лейтенантом, 
командиром авиационного корпуса. Некоторое время командовал воздушной армией и 
после войны. И снова – Москва, этажи и коридоры центрального аппарата. И тут 
новая встреча со Сталиным, еще одно испытание силы гражданского духа. Когда в 
1951 году в воздушной армии, которой командовал К. А. Вершинин, большая группа 
штурмовиков, идя во время учений на малой высоте, врезалась в непроходимую 
погоду, кончилось это гибелью 25 человек и 13 разбитыми самолетами. 
Расследование причин катастрофы было поручено комиссии во главе с Ф. А. 
Агальцовым. Но К. А. Вершинин, не дожидаясь итогов работы комиссии, сам доложил 
телеграммой Сталину, что во всем случившемся виноват он, Вершинин, и только он, 
Агальцов, однако, нашел, что прямой вины командующего тут нет и, вернувшись в 
Москву, представил доклад с этим заключением военному министру А. М. 
Василевскому. Министр уже знал содержание телеграммы Вершинина и, встретив в 
документах Агальцова совсем иной вывод, отказался идти с ним на доклад к 
Сталину. Тогда Агальцов сам вызвался явиться к нему.

Василевский не возразил.

Едва вошел в кабинет, к Агальцову навстречу поднялся Сталин и, держа в руках 
телеграмму, без всяких предисловий сказал, что тут вопрос ясен – раз Вершинин 
сам признал свою вину, то иных толкований и быть не может.

Казалось, это должно бы остановить Агальцова, однако так не случилось. Он не 
отступил и сумел доказать правоту своих выводов.

Сталин немного помолчал и спросил:

– Так сколько у нас там гробов получилось?

– Двадцать пять, товарищ Сталин.

– Ну что ж, двадцать шестой делать не будем.

Значит, насчет двадцать шестого товарищ Сталин все-таки думал...

...Немало крупных постов на своем уже изрядном командирском веку сменил Филипп 
Александрович, но все в стороне от дальних бомбардировщиков. И вдруг в 1962 
году – командующий Дальней авиацией. Конечно, после Владимира Александровича 
Судца бурное течение жизни вошло в сравнительно спокойные берега, но новый 
командующий тоже был с закаленным характером и с его крепким 
военно-политическим образованием в полной мере владел ремеслом современного 
руководителя широкого диапазона, способного с одинаковым успехом, пусть не 
очень высоким, управлять любым, даже незнакомым делом.

Он часто о себе напоминал нам, строевым командирам, многостраничными, не скажу 
– директивами, а скорее, посланиями – с нравоучениями и назиданиями, 
сочиненными собственноручно. Странно, но при таком пристрастии к писанию он, 
человек наблюдательный, с острым нравственно-политическим зрением, так и не 
оставил нам записок о своей незаурядной жизни, хотя мы, его ближайшие командиры 
и помощники, не раз подталкивали к этому. Казалось, что-то мешало ему взяться 
за перо капитально.

Теперь в тиши огромного кабинета он не спеша разбирал накопившиеся за 7 лет 
рукописи своего эпистолярного искусства, одни обрекая на сожжение, другие 
оставляя себе на память.

Было еще одно странное «откровение» Филиппа Александровича в последнюю минуту 
шествия по коридору, когда я с начальником штаба провожал его к выходу. Глядя 
отрешенным взглядом куда-то вдаль, в пространство, за стены этого дома, он 
вдруг, ни к кому не обращаясь, как бы самому себе произнес:

– Я так и не понял дальнюю авиацию.

Бог ему судья. Видно, что-то чужое виделось ему в ней. Мы промолчали. Он 
говорил не с нами.

Эта должность, что досталась мне, по праву должна была принадлежать А. И. 
Молодчему – командиру талантливому и более опытному, чем все другие возможные 
кандидаты и претенденты. Но в строю его уже не было.

Внутренне Александр Игнатьевич не принял Агальцова изначально, но точкой 
отсчета открытого конфликта послужило, пожалуй, его, Молодчего, письмо министру 
обороны Р. Я. Малиновскому с предложениями о назревших изменениях в