вэвээсовский НИИ Молоткова, как мы называли это учреждение по имени его 
начальника, дать свое заключение по всей проблеме предстоящего переоборудования 
самолетов. К нашему удивлению, такой документ уже был оформлен, но, поскольку в 
нем содержались неутешительные выводы, «заинтересованные лица» его зажали.

Постепенно всплыла вся история вопроса. Оказывается, станция помех самолетным 
радиолокационным прицелам противника была задана промышленникам еще лет десять 
тому назад. Разработчики с энтузиазмом ухватились за эту тему, но, плюнув на 
все обусловленные сроки, тянули время, как могли. Работа высоко оплачивалась, а 
все остальное не имело для них никакого значения. Не зря подобные затяжные 
работы, каких в промышленных министерствах скапливалось великое множество, 
вполне общепринято и обиходно именовались «кормушками». Кто только к ним не 
прилипал!

Станция в конце концов родилась, и поскольку ее характеристики, в общем, как 
оказалось, соответствовали тем, давним, еще десять лет тому назад заданным, 
Минрадиопром решил, что с задачей справился и счел возможным представить 
разработчиков, а заодно и некоторых не очень надоедавших им заказчиков из 
службы вооружения ВВС к государственным премиям. Не теряя времени, на заводах 
был размещен заказ на серийное производство нескольких сотен новорожденных 
станций, и вскоре их поток стал искать свои адреса.

Все, казалось, в порядке. Да за то время, пока шел «творческий процесс», во 
всех странах НАТО сменилось целое поколение самолетов-истребителей, а заодно, 
как водится, обновились и их бортовые системы обнаружения и прицеливания, 
мощность излучения которых была совершенно непреодолимой для нашей устаревшей 
еще до рождения «новинки». В строю натовских ВВС оставалось всего десять или 
двенадцать экземпляров, стоявших на датских аэродромах и готовых к списанию, 
старых истребителей «Хантер», которым она еще кое-как могла «заплевать глаза». 
На большее подняться ей было не дано.

Но вооруженцы, несмотря на очевидность фактов, наседали. Затевалось 
«перетягивание каната», грозившее перерасти в крупный скандал.

Между тем наступил январь, и однажды, вернувшись из очередной служебной поездки,
 мне сообщили о моем назначении командующим Дальней авиацией.

Филипп Александрович тяжело переживал конец своей строевой службы, и я сделал 
все, чтобы он спокойно, не торопясь мог закруглить свои командирские дела. Ему 
шел уже семидесятый год, и, казалось, все случившееся он должен был предвидеть, 
ждать и воспринять как неизбежность, но к таким поворотам судьбы, как и к 
смерти, никто никогда не готов. Он еще не знал, собираясь в отставку и не 
представляя, как в ней жить, что спустя полгода ему все-таки удастся снова 
вернуться «на действительную» с зачислением в так называемую группу 
генеральских инспекторов, где тихо, как в райских кущах, обитают отслужившие 
свое маршалы и на «втором дыхании» «служат» столько, сколько живут.

Не знаю, предавался ли он в те драматические для него дни воспоминаниям о 
прожитой жизни, но ему было что вспомнить.

Гражданская война в России, да и все двадцатые годы, мало чем выделяли его из 
общей массы ему подобных. Зато тридцатые – дело другое.

Во время гражданской войны в Испании он занимал пост комиссара группы советских 
летчиков, воевавших на стороне республиканских сил, а возвратясь на Родину, 
получил звание дивизионного комиссара и должность комиссара Военно-Воздушных 
Сил. Ему не раз доводилось бывать у Сталина – и в его рабочем кабинете, и даже 
в кремлевской квартире. В отличие от многих других военных деятелей, тоже 
пропущенных после Испании через сталинские аудиенции, Агальцов с предельной 
откровенностью докладывал вождю о серьезном и чреватом опасными последствиями 
отставании советской авиационной техники от авиации фашистской Германии, с 
которой нашим летчикам пришлось встретиться в воздушных боях, и что это 
отставание пока продолжается.

В той обнаженной прямоте было немало риска, поскольку вся страна, под 
впечатлением целой серии выдающихся воздушных экспедиций и рекордов, 
прогремевших на весь мир в тридцатые годы, все еще пребывала в эйфории самой 
мощной авиационной державы мира, творцом, которой, конечно же, был сам Сталин. 
И вдруг – такой «флер». Эти агальцовские откровения комментировались теми, кто 
знал о них, не только как поступки высокого гражданского мужества, но и особо 
опасной смелости. Реакция Сталина, по словам Агальцова, была очень острой. Но, 
видимо, «неизгладимое впечатление» от этих бесед, в конце концов, вынес и сам 
Филипп Александрович, вдруг почувствовав за сталинским, казалось бы, добрым к 
нему расположением, некие флюиды надвигающейся грозы, иначе чем объяснить, что 
в январе 1941 года, не встретив возражений Сталина, он вдруг резко сошел с 
комиссарской стези, сменил, не ожидая нового звания, два своих ромба на две 
шпалы майора и, получив, по его же просьбе, должность командира полка, уехал 
подальше от Москвы на периферию, в Прибалтику, где только в марте получил новое 
звание «полковник». А в апреле все три командующих ВВС, с которыми он 
последовательно работал – А. Д. Локтионов (в 1937–1939 гг.), Я. В. Смушкевич