рапортов. Иногда слышны целые фразы, иногда — лишь фрагменты слов. Мимо меня на 
корму проносятся люди с расширенными от ужаса глазами. Один врезается в меня, 
едва не сбив с ног.

— Лопата песка, — кто произнес эти слова? Конечно же, Старик.

— Лопата песка под нашим килем!

Я пытаюсь понять: наверху сейчас должна быть ночь. Не дегтярно-черная, но и не 
лунная. Никакой самолет не мог обнаружить нас в такой темени. Ковровая 
бомбардировка — они никогда не проводятся ночью. Может, это был все-таки 
артиллерийский снаряд? Корабельная артиллерия? Береговая? Но Старик ведь 
заорал: «Самолет!» А это гудение перед разрывом?

Шеф отрывистыми, словно лай, командами отрывает своих людей, вцепившихся в 
пиллерсы, и возвращает их на свои боевые посты.

Что будет дальше? «Приехали!» Каменистое дно — наш корпус высокого давления — 
мы уязвимы, словно сырое яйцо[103 - Между прочим, из всех геометрических фигур 
яйцо обладает идеальной формой, позволяющее скорлупе выдерживать максимальное 
внешнее давление.] ! Этот безумный скрежет — словно трамвай на повороте. Ну 
конечно же: мы на полном ходу врезались в скалы на дне. Других объяснений быть 
не может. С обоими двигателями, работающими на максимальной мощности, и носом, 
направленным прямо вниз. Подумать только, что лодка выдержала все это: сталь, 
растянутая давлением практически до точки разрыва, а потом еще и сам удар о дно.


Не то трое, не то четверо людей лежат на полу. Старик темной массой стоит под 
люком оевой рубки, положив одну руку на трап.

Отчетливо, словно колокол над сумятицей выкрикиваемых команд, я слышу 
монотонное пение Семинариста:

		Славен, славен тот день, 
		Когда не будет ни грехов, ни отчаяния, 
		И мы войдем в землю обетованную…

Ему не удалось закончить псалом. Вспыхивает карманный фонарик. Помощник по 
посту управления правой рукой наносит ему сильный удар в челюсть. Судя по звуку,
 у него сломаны передние зубы. Сквозь дымку я вижу его широко раскрытые от 
изумления глаза и кровь, текущую изо рта.

Малейшее движение причиняет мне боль. Видно, я ударил обо что-то правое плечо, 
впрочем, и обе берцовые кости тоже. Стоит едва пошевелиться, и я чувствую себя 
так, словно с трудом бреду в глубокой воде.

Перед моим мысленным взором встает перекресток Гибралтарского пролива: 
африканский берег справа, тектонические плиты, спускающиеся к середине морского 
ложа, и на этом склоне, посередине между африканским побережьем и самой 
глубокой частью пролива — наше крохотное суденышко.

Неужели Старик — этот одержимый — неужели он надеялся вопреки любому здравому 
смыслу, что британцы не будут настороже? Разве не было понятно сразу, какая 
массированная защита будет приготовлена к нашему приходу? А теперь он стоит, 
одна рука — на трапе, помятая фуражка — на голове.

Первый вахтенный офицер разинул рот, его лицо преобразилось в испуганную маску, 
на которой читается всего лишь один вопрос.

Где шеф? Он исчез.

Акустик докладывает:

— Сонар вышел из строя!

Оба оператора рулей глубины остались сидеть за панелью управления, словно им 
еще есть чем управлять.

Лимб перископа болтается на проводе. Забавно — с ним уже случалась такая 
поломка! Могли бы делать их понадежнее. А так, скажем прямо, смахивает на 
халтурную работу.

Тут я впервые обращаю внимание на пронзительные свист и шипение в носовом 
отсеке: неужели вода прорвалась и там тоже? Треснувшие и давшие течь фланцы! 
Какие отверстия существуют в носовой части корпуса? Копус высокого давления 
должен был выдержать, иначе бы все уже давно было бы кончено. Течь через 
разрыв — это происходит быстрее.

Мы ушли на дно, словно камень. Просто чудо, что лодка не переломилась, когда мы 
свалились на дно, да нас еще и протащило по нему. И это сумасшедшее приземление