настолько перессорился за время войны со всеми инстанциями, с которыми ему 
приходилось иметь дело, что от назначения его главнокомандующим можно ждать 
только новых конфликтов. Кроме того, доверие к нему морского офицерства 
значительно уменьшилось, поскольку оказалось, что материальная часть нашего 
флота не вполне соответствует предъявленным к ней требованиям.

Я ответил, что на время войны гросс-адмирала фон Тирпица можно с легкостью 
освободить от обязанностей статс-секретаря, поручив исполнение их адмиралу фон 
Капелле, что, по моему мнению, конфликты, в которые вступал до сих пор по 
неизвестным мне причинам гросс-адмирал фон Тирпиц, объясняются отстранением 
этого заслуженного деятеля от руководства флотом, а потому не заслуживают столь 

строгого осуждения, и что мнение фронтовиков о материальной части является в 
значительной степени необдуманным и несправедливым.

В заключение адмирал фон Мюллер заявил, что произвести подобную реорганизацию в 

условиях войны невозможно и что если она была желательной, ее надо было 
подготовить уже в мирное время.

На это я мог только возразить, что, по моему мнению, для назначения 
главнокомандующего, потребовался бы всего лишь приказ кабинета в несколько 
строк.

Начальник кабинета прекратил дискуссию, заявив, что сейчас уже невозможно 
отменить назначение меня на пост начальника Генмора...

Несколько других высокопоставленных офицеров рассказывали мне о предпринятых 
ими 
аналогичных попытках, имевших тот же результат. О них я говорить не буду. 
Важнейшей причиной отстранения меня от дел являлось существовавшее между мною и 

кабинетом различие стратегических концепций. Когда сражение у Скагеррака 
выявило, наконец, полную беспочвенность подозрений, высказывавшихся по адресу 
материальной части и распространявшихся в упрек мне по стране, я находился уже 
в 
отставке, а общее положение изменилось в неблагоприятную для нас сторону.

Своеобразный характер начальника кабинета фон Мюллера, понять который вообще 
трудно, оказал роковое влияние на судьбы Германии. В этом жизнерадостном 
человеке, имевшем задатки художника, выросшем в Швеции, сделавшем придворную 
карьеру и пользовавшемся большим успехом у придворных дам и в обществе, было 
также нечто от фанатика: он был трезвенником, пацифистом, другом сэра Макса 
Вехтера. Он прежде всего не был морским офицером. В отличие от своего 
предшественника Зендена он не положил в основу своего мировоззрения 
пруссачество 
в его самых благородных и ценных проявлениях. В известной степени он поддался 
соблазнам своего положения, ибо был мягким человеком, колебавшимся в своих 
суждениях о людях и в вопросах военного характера. Возражения легко убеждали 
его, но третьему лицу было столь же легко вновь укрепить его в прежнем мнении. 
Красивые слова, на которые Бетман-Гольвег был такой мастер, подкупали этого 
также любившего поговорить человека, который, сжившись с системой кабинетов и 
уверенный в своей силе, мог "если не провести все, что хотел, то по крайней 
мере 
затормозить любое мероприятие". Он также стремился к благу. Нашим несчастьем 
является то, что два столь похожих друг на друга человека, как Бетман и Мюллер 
работали в тесном контакте.

Кайзер, к сожалению, не осознал того влияния, которое оказало мировоззрение 
этих 
господ на его в общем более правильные взгляды. В Мюллере он видел прежде всего 

прекрасного посредника между двумя столь антагонистичными натурами, как Бетман 
и 
я. Однако именно посредником Мюллер-то и не был, это выявилось еще в годы мира, 

ибо он почти всегда принимал сторону Бетмана; в то время он говаривал, что, к 
сожалению, вынужден выступать против своих.

Были произнесены слова: Я не могу поставить кого-нибудь другого между мной и 
моим флотом. Для поддержания иллюзии, будто верховный военачальник самолично 
руководил флотом, находились личности, которые даже при мелких операциях охотно 

обращались к кайзеру за детальными указаниями. Рейхсканцлер и начальник 
кабинета, державшие Поля в своих руках, использовали особенности его характера, 

чтобы раздуть в болезнь его ведомственную зависть ко мне. Я думаю, что тут 
сказался и тяжелый недуг, который год спустя свел его в могилу. Когда незадолго