время мы жили почти только благодаря ей.
 В начале июня Матизинг решил добраться до своей цели иным путем, и мы 
расстались. Я же решил покинуть Хавельберг и поехать по железной дороге в Бург, 
около Магдебурга. Там в небольшой деревне на Эльбе жила мать фельдфебеля 
Леппера из нашей адъютантуры, которую я знал еще раньше. Она приняла меня 
сердечно и хорошо заботилась обо мне.
 Я уже был близок к цели. Русские оккупационные власти каждое утро посылали на 
полевые работы на приэльбских лугах команду военнопленных для уборки сена. 
Охрана стояла на плотине на некотором расстоянии от работающих. Пленные шли на 
эти работы не без охоты, так как только и ждали случая сбежать. Немного 
понаблюдав и поразведав возможности безопасного перехода через Эльбу, я на 
следующее утро дал понять моей любезной хозяйке, что, может быть, и не вернусь. 
В полдень я уже усердно участвовал в уборке сена и, воспользовавшись обеденным 
перерывом, спрятался в густом кустарнике на самом берегу Эльбы. Вторая половина 
дня прошла в напряжении: заметил русский или нет? Нет. Работа закончилась, а 
моего отсутствия не обнаружили. Когда наступили сумерки, я спокойно 
подготовился к переправе, найдя доску, на которую уложил мои небольшие вещи. 
Вечер был теплый, а ночь почти не принесла похолодания. Примерно в полночь я 
осторожно вошел в воду и поплыл к противоположному берегу Эльбы. Течение 
немного снесло меня. Минут через 20 я почувствовал под ногами дно. Я был 
бесконечно рад, что мой побег удался и считал, что в британской зоне оккупации 
мне наконец-то ничто не грозит. Немного отдохнув в зарослях, я двинулся в путь. 
Это было в среду, 20 июня 1945 г.
 Частично пешком, частично общественным транспортом я добрался до Магдебурга, а 
оттуда до Ванцлебена – старого поместья семьи моей жены, которым еще 
распоряжался дядя моего тестя. Побывал у его сына Клауса Кюне, который со 
своими семерыми детьми бежал сюда из Померании. Они приняли меня просто 
трогательно, обеспечили всем необходимым, а на следующее утро проводили в 
другое поместье, вблизи Нойенхагена, где хозяйство вел племянник тестя. И здесь 
тоже меня встретили сердечно. После того как мы обсудили мое довольно сложное 
положение, он съездил в Нойенхаген и привез моего тестя. Встреча была очень 
радостной. Оттуда я отправился дальше – в одно имение по соседству с 
Нойенхагеном. Там я и остался. Только по ночам пешком приходил в Нойенхаген, 
встречался с женой и видел наших детей, спящих глубоким сном. Теперь я снова 
дома, думалось мне. Но это было ошибкой.
 Мы решили перебраться в Вернигероде. Там моя жена уже должна была лечь в 
клинику: мы ожидали рождения ребенка. Брат жены уговаривал меня немедленно 
отправиться вместе с ним в Рурскую область, ибо был уверен, что провинция 
Саксония попадет под господство русских. Но из-за предстоящего появления на 
свет младенца я отказался. Мы нашли небольшую комнату у одной старой женщины и 
пока поселились там. 28 июля у нас родилась дочь Криста. Эта большая радость 
отвлекла нас от неотложных повседневных забот. Я опасался прежде всего 
конфискации в русской зоне всех крупных поместий.
 Еще когда моя жена лежала в клинике, ухаживавшая за новорожденной медицинская 
сестра принесла «Фелькишер беобахтер» от 1 сентября 1939 г. Это был тот самый 
номер, в котором в связи с началом войны был опубликован большой снимок Гитлера 
вместе со мною. Теперь мне приходилось опасаться ареста, и с помощью 
родственников моей жены я бежал на Запад: сначала в Шенинген, а потом в Бонн, 
где мне удалось поселиться под той фамилией, которую я взял себе в Хавельберге.
 Летом 1945 г. семья моего тестя потеряла свое прекрасное поместье – оно было 
конфисковано. Это принесло много волнений и забот. Жена навестила меня в Бонне, 
и мы обсудили, что нам делать дальше, но выход нашли не сразу. Осенью я 
записался в Боннский университет с целью изучать экономические науки, снял 
комнату в Бад-Годесберге и сконцентрировался на этом новом этапе моей жизни. 
Это время было омрачено последствиями конфискации нойенхагенского поместья. 
Моей семье пришлось покинуть его и переселиться дальше на запад. С помощью 
друзей жене в конце концов удалось к Рождеству обосноваться в Детмольде.




 В английском плену и заключении


 7 января 1946 г. я был по доносу арестован британцами. Я заранее рассчитывал 
на длительное пребывание в плену, хотя весьма вежливый и корректный офицер 
говорил только о моем допросе. После ночи в. боннской тюрьме меня на 
бронированной автомашине доставили в следственный лагерь в Изерлоне. Там меня 
принял и тщательно обыскал дико орущий английский унтер. Потом отвели в барак и 
поместили в нетопленной комнате, где находилось восемь или десять коек и 
столько же арестантов. Из моих личных вещей мне оставили только носовой платок.
 Через два дня, проведенных в холодном бараке, начались допросы. Их вел 
спокойный, очень деловой и симпатичный человек. После установления личности 
англичане начали проявлять интерес только к последним неделям в Имперской 
канцелярии. Поскольку мне не приходилось скрывать никаких тайн, я отвечал на 
вопросы вполне откровенно и без принуждения. Постепенно стало ясно: англичане 
полагали, что Гитлер дал секретные указания насчет продолжения борьбы после его 
смерти. Я с чистой совестью отрицал это, ибо подобных приказов не было. 
Казалось, мне поверили. После трех-четырех допросов меня оставили в покое. Было 
довольно скучно, так как читать было почти нечего. Некоторо