| |
время со мной
вместе сидел журналист Ганс-Георг фон Штудниц. Он развлекал нас всякими
историями и анекдотами. Сколько-то дней в нашем барачном помещении находились и
шесть молодых евреев из Восточной Европы; разговоры с ними были желанной сменой
впечатлений.
8 февраля меня перевели в следственный лагерь Бад-Ненндорф. Еще в Изерлоне об
этом лагере ходили дикие слухи, которым не хотелось верить, но действительность
превзошла все ожидания. Снова знакомые уже по Изерлону грубые выкрики и брань
охранников при поступлении в лагерь, снова личный обыск и лишение собственной
одежды, взамен которой выдали какие-то ошметки. Меня засунули в (правда,
обогреваемое днем) изолированное помещение, в котором стояли только койка, стол
и стул. Передвигаться следовало бегом под постоянные окрики охраны. Питание
было недостаточное и плохое. Бад-Ненндорф, где мне пришлось просидеть почти три
месяца, явился наивысшей точкой всего моего плена. По ночам я слышал вопли
заключенных. Мое предположение, что их истязают, было недалеко от истины.
Через несколько дней, когда я немного «обжился», меня вызвали на допрос.
Пришлось бежать рысцой. Следователи заставляли меня часами стоять. Они опять
принялись за уже подробно изученную в Изерлоне тему – предполагаемые секретные
распоряжения Гитлера, – только с той разницей, что теперь мне не верили. Когда
же я, придерживаясь истины, в здравом уме и со знанием дела, существование
таких приказов отрицал, тон допроса становился еще более резким, а обращение со
мной – еще хуже. Мне уменьшили и без того жалкую пайку, убрали из моей камеры
всю убогую мебель, а на ночь бросали одеяло, завернувшись в которое, я спал на
голом полу. Но и этот «ночной покой» длился всего четыре часа. Утром в 4.00
часовой одеяло отбирал. Так продолжалось примерно с неделю, в течение которой
меня не допрашивали. Потом опять отвели на допрос, и я повторил свои показания.
Один из допрашивавших, различными способами пытавшийся вытянуть из меня нужные
показания, был, как оказалось, английский историк Тревор-Ропер.
Последствием моего упорного «отрицания» явилось продолжение попыток сломать
меня. Все это показалось мне настолько глупым, что я решил, просто дабы
улучшить свое положение, начать плести англичанам всякие небылицы. Когда я
выразил готовность говорить «всю правду», меня сразу же отвели к начальнику
следственного центра, который вместе с двумя другими офицерами был в полной
военной форме – при парадном ремне и в фуражке (эта официальность показалась
мне даже комичной), видимо, чтобы тем самым подчеркнуть всю важность как своего
задания, так и моих ожидаемых показаний. Я преподнес им – хотя и не слишком
грубо утрированную – смесь вымысла и правды. Последние дни в бункере я описал
такими, какими я их пережил. В качестве первого успеха я смог констатировать
возвращение в мою камеру прежней «мебели». Мне дали бумагу и ручку, и я
письменно изложил свои показания в семи пунктах. С тех пор меня оставили в
покое, но сначала я все еще находился в одиночном заключении. Впоследствии мне
доставило немалое удовольствие прочесть в книге Тревор-Ропера «The Last Days of
Hitler{303} (1947) болтовню о якобы данном мне Гитлером задании передать
Кейтелю его секретное послание.
Одиночное заключение в Ненндорфе действовало на меня угнетающее, и я попытался
найти какой-нибудь способ отвлечься. Скука моя исчезла, когда я нашел огрызок
карандаша и стал на туалетной бумаге сочинять сказку для моих детей – историю
мальчика, отправившегося в кругосветное путешествие. Через некоторое время меня
перевели в помещение на цокольном этаже. Камеры здесь не запирались, и днем мы
могли передвигаться свободно. Среди примерно 40 размещавшихся в дюжине камер
лиц я нашел интересных собеседников и встретил некоторых знакомых. Вспоминаю
двух членов правления концерна «Герман-Герингверке», нескольких дипломатов, а
также офицеров ОКВ. Тут я встретил также журналиста Гейнца Лоренца из Имперской
канцелярии, Фрейтага фон Лорингховена из штаба генерала Кребса. Пробыл я здесь
до 11 июля.
Англичане, для которых мы были пустым местом, обращались с нами, как с
китайскими кули: заставляли убирать и чистить помещения, мыть кухонную посуду.
За это мы, однако, получали дополнительную еду, так что я быстро поднабрался
сил.
В одиночном заключении я, разумеется, никакой информации о жизни и событиях не
получал и только спустя четверть года снова стал читать газеты, а прочитанное
радости никак не доставляло. Нам приходилось мириться с проигранной войной и
государственной катастрофой огромного масштаба, начинать все заново с самого
нуля. Меня особенно затронуло то, что из-за меня еще в январе 1946 г. перед
британским военным судом (он проводился с большой шумихой и оглаской) пришлось
предстать тем людям, которые помогли мне «нырнуть», в том числе моему тестю,
брату жены и фройляйн Марии фон Гроот, получившей три месяца тюрьмы за то, что
не выдала меня.
И июля 1946 г. меня доставили в британский тюремный лагерь Цедельгхем около
Брюгге; поездка туда на грузовике была незабываемой. Генерал сухопутных войск
Фрейтаг фон Лорингхофен и я были прикованы друг к другу цепью и едва могли
двигаться.
Цедельгхем разделялся – на несколько «cages»{304} – для генералов, офицеров
генерального штаба и старших офицеров.
Случаю было угодно, чтобы лагерным переводчиком оказался мой старый товарищ по
школе из Ганновера. Условия жизни в Цедельгеме были недостойными. Нары в бараке
на 100 с лишним заключенных. Мне потребовалось некоторое время, чтобы
привыкнуть ко всему этому. Здесь я встретил много знакомых, установился
какой-то распорядок дня. Хорошая погода тоже сделала свое, а потому пребывание
стало более или менее сносным. Однако очень действовала на нервы неизвестность
дальнейшей судьбы. Но
|
|
