читал, что Геринг 
как «второй человек в государстве» должен действовать лишь по его указаниям. А 
это значило: никаких переговоров с противниками! Гитлер приказал мне немедленно 
вызвать в Берлин генерал-полковника кавалера фон Грайма. Он захотел сделать его 
преемником Геринга.
 24 апреля вражеское кольцо вокруг Имперской канцелярии стало еще теснее. 
Русские части уже появлялись в районе между Ангальтским и Потсдамским вокзалами,
 но продвигались вперед очень медленно и осторожно, на риск не шли. Благодаря 
этому связь с новым комендантом Берлина генералом Вейдлингом{296} пока 
сохранялась. Он командовал 56-м танковым корпусом, который с Одера пробился в 
Берлин, и присутствовал на ежедневных обсуждениях обстановки в Имперской 
канцелярии. Его командный пункт располагался в западной части Берлина.
 25 апреля 1945 г. русские и американские войска встретились на Эльбе у Торгау. 
Отвлекающее наступление «армии Венка» – последняя надежда Гитлера – 
захлебнулось перед Потсдамом. Венк предпринял шаги к тому, чтобы оторваться от 
превосходящих сил русских и отойти за Эльбу на запад. Центр Берлина находился 
под усиливающимся артиллерийским обстрелом. Первые снаряды уже начали рваться в 
Имперской канцелярии.
 Американская авиация совершила 25 апреля какой-то театральный, но совершенно 
бессмысленный с военной точки зрения налет на Оберзальцберг. Хотя Гитлер и 
считался давно с такой возможностью, но сейчас, в последние дни войны, это 
казалось ему маловероятным. Он знал, что там для населения есть надежные 
бомбоубежища, и его этот воздушный налет не особенно взволновал.




 Назначение Грайма


 Грайм, как и было приказано, прибыл ранним вечером 26 апреля в Имперскую 
канцелярию сопровождаемый Ханной Райч, которая пилотировала его самолет. 
Поскольку в полете он получил ранение, ему сразу же оказал помощь врач д-р 
Штумпфэггер. Гитлер посетил Грайма в помещении медицинского пункта, и между 
ними состоялась очень откровенная и непринужденная беседа, преимущественно 
касавшаяся поведения Геринга. Затем фюрер перешел к задачам люфтваффе в 
ближайшие дни. Он ожидал ее вмешательства в битву за Берлин, хотя и не мог 
знать, что фактически боеспособных авиационных соединений нет. Этот приказ 
явился кульминационной точкой самообмана Гитлера. Он произвел Грайма в 
фельдмаршалы и назначил его главнокомандующим люфтваффе. Грайм, несомненно, 
нуждавшийся в излечении, сказал мне, что желает пережить коней здесь, в бункере 
фюрера. Ханна Райч обратилась ко мне с такой же просьбой. Но 27 апреля Гитлер 
решил, что Грайм должен как можно скорее покинуть Берлин. С большим трудом 
удалось подготовить самолет Грайма к вылету. Он и его пилот Ханна Райч чудом 
выбрались из этого кавардака и отправились сначала в Рехлин, что само по себе 
было незаурядным летным подвигом.




 27-29 апреля


 27 апреля Гитлер снова заговорил со мной насчет моих будущих «планов». Я 
ответил, что в данный момент никаких «планов» строить не могу: должен подождать,
 как пойдут события, и только потом решать. Знаю, что моя жена с детьми в 
безопасности. Фюрер вручил мне ампулу с цианистым кальцием, чтобы в тяжелой 
ситуации я смог покончить жизнь самоубийством. Я сунул ее в карман.
 Затем Гитлер заговорил снова, ошеломив меня такими словами: «Я решил дать 
коменданту Берлина приказ на прорыв. Сам же останусь здесь и умру в том самом 
месте, где проработал многие годы моей жизни. Но штаб мой должен участвовать в 
прорыве. Мне важнее всего, чтобы Борман и Геббельс выбрались отсюда живыми». 
Если раньше Гитлер стоял на том, чтобы люди из его окружения, которым он 
доверял, остались с ним до конца, то теперь это его первоначальное намерение 
совершенно изменилось.
 Я спросил фюрера, верит ли он, учитывая положение в Берлине, в то, что еще 
имеется какой-то шанс на прорыв. Он ответил: «Я верю, что теперь ситуация стала 
иной. Западные союзники не будут больше настаивать, как в Касабланке, на 
безоговорочной капитуляции. Из иностранной прессы последних недель слишком явно 
видно, что конференция в Ялте явилась для Америки и Англии разочарованием. 
Сталин выдвигает такие требования, которым западные союзники уступают против 
своей воли лишь потому, что опасаются, как бы он не пошел собственными путями. 
У меня такое впечатление, что Большая тройка разъехалась из Ялты вовсе не 
друзьями. Да к тому же и Рузвельт умер. Кроме того, Черчилль никогда русских не 
любил. Он будет заинтересован в том, чтобы русские не слишком далеко вошли в 
Германию». Фюрер закончил разговор словами, что я тоже должен принять участие в 
прорыве из Имперской канцелярии и пробиться к Деницу и Кейтелю.
 Я сразу направился к Кребсу и Бургдорфу и доложил им о разговоре с Гитлером. 
Кребс проинформировал Вейдлинга об этом изменившемся намерении фюрера и сказал 
ему, чтобы к вечернему обсуждению обстановки тот подготовил предложения по 
организованному прорыву. А потом, в большом напряжении, мы сами перешли к 
обсуждению положения. Донесения были сплошь плохими. Армия Венка после 
первоначальных успехов отступала под натиском русских. При докладе ему об этом 
Гитлер – как часто в те дни – снова впал в апатию. Предложение Вейдлинга по 
прорыву исходило из того, что удар Венка все-таки еще удастся. Поскольку теперь 
это уже оказалось невероятным, Фюрер осудил идею прорыва, назвав ее совершенно 
бесперспективной.
 Тем же вечером Гитлер долго разговаривал с Геббельсом о намерениях последнего 
и о судьбе его семьи. Сам Геббельс уже долгое время собирался вместе с женой и 
своими пятерыми детьми умереть в Берлине. Фюрер тщетно пытался отговорить его 
от этого решения, но в конце концов все же согласился, чтобы Геббельс с семьей 
переселился в бункер.
 В тот же день, 28 апреля, радио союзников передало сообщение о том, что Генрих 
Гиммлер предложил им капитуляцию. Согласно данному сообщению, тот 24 апреля 
встретился в Любеке со шведс