ббентропом – Гитлер попрощался без особого подъема.
 В эти дни у меня складывалось впечатление, что Гитлер еще не решил, должен ли 
он покинуть Берлин или же остаться. В бункерах Имперской канцелярии царило 
большое беспокойство – признак того, что уже все начинали думать, как вырваться 
из нее. Из нашей адъютантуры на Оберзальцберг отправился с двумя 
унтер-офицерами Путткамер, чтобы уничтожить находящиеся там документы. Я 
попросил его сжечь и мои оставшиеся там дневники; он пообещал и действительно 
сделал это. То же самое произошло и с записями Шмундта. Готовились к отъезду 
фройляйн Вольф, а также личные адъютанты фюрера.
 Поздним вечером мы собрались в небольшом жилом помещении Гитлера, чтобы выпить 
на дорогу. Пришли Ева Браун, фрау Юнге, диетическая повариха фюрера фройляйн 
Мар-циали, а также Шауб, Лоренц и я. В этом узком кругу о войне мы не говорили. 
Отвлечь Гитлера от этих мыслей, как всегда, лучше всего сумела Герда Кристиан.
 22 апреля Кейтель и Йодль начали решительно настаивать, чтобы Гитлер покинул 
Берлин. Но он все еще пребывал в нерешительности, пока при докладе обстановки 
не возник скандал с сухопутными войсками. Донесения командующих бьющихся за 
Берлин армий противоречили друг другу. Складывалось впечатление, что каждый из 
них сражается сам по себе и никакое упорядоченное сопротивление уже невозможно. 
Генерал Кребс этого противоречия объяснить не смог. Было неясно, что это: 
следствие русского перевеса в силах или же крах собственного командования? Как 
будто одно можно было еще отделить от другого! Гитлер пришел в крайнее 
возбуждение. Он приказал всем присутствующим, включая Кейтеля, Йодля, Кребса и 
Бургдорфа, выйти из помещения, а затем из его уст полился поток брани в адрес 
командования сухопутных войск и «давних предателей» из их рядов. Я сидел за 
дверью в соседнем помещении и слышал почти каждое слово. То были страшные 
полчаса. После этой вспышки яркости Гитлеру стал ясен конец. Фюрер приказал 
Кейтелю и Йодлю отправиться к Деницу и сражаться вместе с ним. Сам же он 
останется в Берлине и покончит жизнь самоубийством.
 Кейтель и Йодль доложили о своем отбытии и направились в Северную Германию. 
Шауб получил задание уничтожить содержимое личного сейфа в бункере фюрера, а 
потом вылететь в Берхтесгаден, чтобы сжечь на Оберзальцберге его приватные 
бумаги.
 Окружение Гитлера продолжало сужаться почти с каждым часом. Было заметно, что 
каждый занят собственными мыслями. В тот день царила своеобразная атмосфера. 
Бодро и раскованно держался только статс-секретарь Геббельса д-р Науман, 
который, однако, появлялся в бункере фюрера из министерства пропаганды лишь на 
короткое время. Удивляло, что он вел себя так же и в дальнейшие дни.
 На следующий день, 23 апреля, Геббельс велел сообщить в печати и по радио: 
фюрер останется в Берлине, и отдал приказ, что принимает на себя командование 
«всеми обороняющими Берлин силами», а все остальное с сегодняшнего дня он 
предоставляет Деницу и Кессельрингу. При себе же Гитлер оставляет в Имперской 
канцелярии в качестве своего военного советника начальника генерального штаба 
сухопутных войск генерала Кребса, который взял офицера генштаба майора Бернда 
фон Фрейтаг-Лоренгхофена и молодого ротмистра Больдта для обеспечения 
телефонной связи, пока она будет еще возможна.
 Кроме них, с Гитлером в Имперской канцелярии остались только Борман, Геббельс, 
Хевель, Фосс, командир личного самолета фюрера Баур, Бургдорф со своим 
адъютантом обер-лейтенантом Вайзе, Гейнц Лоренц – для связи с прессой, 
Иоханнмейер, я – от военной адъютантуры и Гюнше – из числа личных адъютантов.




 Смещение Геринга


 Во второй половине дня поступила телеграмма от Геринга. Она была адресована 
лично Гитлеру, и оригинал уже был передан ему. Я сразу же прочел текст: «Мой 
фюрер! Согласны ли Вы с тем, что после Вашего решения остаться на командном 
пункте в крепости Берлин я, согласно Вашему указу от 29. 6.1941 г., как Ваш 
заместитель немедленно приму на себя общее руководство рейхом с полной свободой 
действий внутри. и вне его? В том случае, если ответ не поступит до 22 часов, 
считаю, что Вы свободы действий лишены. Тогда сочту Ваш указ вступившим в силу 
и буду действовать на благо народа и фатерланда. То, что я чувствую в эти самые 
тяжелые часы моей жизни по отношению к Вам, Вы знаете, и я не могу выразить это 
словами. Да хранит Вас Бог, да поможет он Вам, несмотря ни на что, как можно 
скорее прибыть сюда! Ваш верный Герман Геринг».
 Уже читая телеграмму, я ужаснулся, боясь самого наихудшего, ибо никакого 
сомнения в бескомпромиссной позиции Гитлера и его полном разрыве со своим 
старым соратником больше быть не могло. С телеграммой в руке я тотчас же 
поспешил в бункер фюрера и в их общей прихожей столкнулся с самим Гитлером и 
Борманом, которые уже говорили о ней. Гитлер сразу понял, что я в курсе дела, и 
только спросил: «Что скажете на это? Я лишил Геринга его поста. Ну что, 
довольны?». Я ответил: «Мой фюрер, слишком поздно!». Завязался продолжительный 
разговор, в котором Гитлер пытался нащупать след геринговских замыслов. Я 
воспринимал текст телеграммы буквально и считал, будто Геринг действительно 
верил в то, что с руководством Запада еще можно вести переговоры. Гитлер назвал 
это утопичным.
 Несколько позже в бункере фюрера появился Шпеер, чтобы попрощаться с Гитлером. 
Фюрер говорил и с ним о поведении Геринга, настаивая на своем решении сместить 
его со всех занимаемых постов и держать под «почетным арестом» на 
Оберзальцберге. Все это было крайне неприятной и совершенно никчемной акцией. 
Гитлер явно давал эти распоряжения под влиянием Бормана. Именно тот и послал 
необходимые телеграммы на Оберзальцберг.
 Вечером я еще раз поговорил с Гитлером наедине о Геринге и почувствовал: он 
все-таки проявляет какое-то понимание его позиции. Но фюрер