им графом Бернадоттом и обсудил с ним эту идею.
 Примерно одновременно с полученном известием мне позвонил Фегеляйн. Он спросил 
о положении и на мой вопрос о его местопребывании ответил, что находится «в 
городе». Тогда я еще не обратил внимания на эти слова и стал догадываться обо 
всем только после сообщения насчет гиммлеров-ских переговоров о капитуляции, к 
которым Гитлер отнесся с полным презрением. От меня не укрылось, что вместе с 
тем эта мысль его сильно встревожила, хотя под конец он уже ожидал от Гиммлера 
такого шага. Фюрер вызвал Фегеляйна к себе, но в Имперской канцелярии его не 
обнаружили. Однако эсэсовская команда вскоре установила его местонахождение: в 
штатском костюме он скрывался в одной квартире на Курфюрстендамм. Эсэсовцы 
доставили Фегеляйна в Имперскую канцелярию. Там состоялся военно-полевой суд, 
который приговорил его за дезертирство к расстрелу. Приговор был приведен в 
исполнение немедленно.
 В течение этого дня множились донесения о том, что остатки немецких войск 
оттесняются от Берлина, частично они разбегаются или отброшены за Эльбу на 
запад. Гитлер просто-напросто принял это к сведению.
 После ужина Гитлер через Геббельса велел позвать чиновника, ведающего актами 
гражданского состояния, и сочетался браком с Евой Браун{297}. Мы поздравили их, 
и фрау Ева Гитлер приняла наши поздравления, полностью сознавая свою роль и 
близость своей смерти. Потом фюрер пригласил нас в его жилое помещение выпить 
по такому случаю, в чем приняли участие все обитатели бункера. Мы старались 
держаться непринужденно и радостно, вспоминая о былых временах, – во всем этом 
было что-то призрачно-мертвенное. Бракосочетание Гитлера в этот час, в конце 
своей жизни, явилось его благодарностью Еве Браун за то, что она по собственной 
воле была сейчас рядом с ним, чтобы вместе пережить последние часы Третьего 
рейха и разделить его судьбу.
 Остаток вечера и ночь Гитлер использовал для того, чтобы продиктовать два 
своих завещания – политическое и личное. Он подписал их 29 апреля на рассвете, 
в 4 часа утра. Я был потрясен, когда он неожиданно призвал меня в качестве 
свидетеля поставить мою подпись под его личным завещанием рядом с подписями 
Бормана и Геббельса.
 Политическое же завещание явилось удручающим документом самообмана Гитлера 
даже перед лицом смерти. Особенно поразили меня его неоднократные антисемитские 
выпады. Весьма своеобразно воспринял я и произведенное в этом завещании 
урегулирование вопроса о преемственности власти и назначение нового 
правительства в такой форме, которая заранее лишала преемников Гитлера свободы 
действий{298}. Все это изъявление политической воли в момент гибели рейха 
явилось, как показали ближайшие часы и дни, не имеющим совершенно никакого 
значения.
 Личное завещание Гитлера начиналось выраженной в чувствительных тонах 
благодарностью супруге, которая решилась погибнуть вместе с ним. Далее 
следовали распоряжения насчет предназначенной для города Линца картинной 
галереи, а также относительно членов семьи и сотрудников. Своим душеприказчиком 
фюрер назначил Бормана.
 Гитлер уже полностью отстранился от всего. Хотя в течение этого дня он еще и 
интересовался ходом боев за Берлин, никакого участия в происходящем вокруг 
больше не принимал. Вполне нормальное до того настроение в бункере (если, 
разумеется, отвлечься от того, что надежда на счастливый исход уже давно 
исчезла) теперь упало до нуля. Печаль, подавленность, а также и отчаяние 
распространялись все сильнее, срывая все маски. Каждым владела только одна 
мысль: что делать после смерти фюрера, каким путем следует и можно идти? 
Настроение самого Гитлера в этот последний день менялось много раз, а потому 
было во всех отношениях трудно приспосабливаться к его установке. Времена, 
когда мы официально, так сказать, стояли перед ним навытяжку и придерживались 
его позиции, давно миновали. Разговоры теперь велись весьма вольно, и каждый 
высказывал свое мнение открыто. Самого Гитлера еще, а под конец даже снова, 
признавали великим человеком, прежде всего в моральном отношении, 
революционером, к которому мы все еще питали уважение, считая необходимым 
соблюдать некоторую дистанцию между ним и нами. И все же он производил 
впечатление человека, духовно еще не только не конченного, а совершенно и 
полностью не изменившегося.
 За годы моей службы я не раз задумывался над тем, крещен ли Гитлер по 
католическому обряду и вырос ли он в обычаях своей церкви, чувствует ли он себя 
с ней связанным. Никаких признаков религиозной набожности я в нем никогда не 
наблюдал, равно как и преисполненной ненависти антирелигиозной настроенности, 
скажем, того же Бормана, примитивность и неотесанность которого, проявлявшиеся 
не только в этом, постоянно действовали на меня отталкивающе.
 Не сомневаюсь, что Гитлер по-своему верил во всемогущество Бога, но это отнюдь 
не делало его смиренноподчиненным. И своих политических действиях и в отношении,
 например, к евреям или «славянским недочеловекам», он не чувствовал себя 
связанным никаким нравственным законом, а был убежден в том, что должен 
постоянно поступать в интересах немецкого народа и, более того, в согласии с 
«Провидением».
 Эта