ает для того достаточным количеством самолетов. Узнав 
точку зрения Рихтхофена, Гитлер с ней не согласился. Между тем расстояние между 
внешней линией фронта и Сталинградом с каждым днем увеличивалось. Русские 
прорвали фронт итальянских и венгерских войск, так что в линии фронта на Дону 
образовалась брешь протяженностью свыше 300 км.
 Вскоре после первого русского прорыва Гитлер распорядился, чтобы 
генерал-полковник Гот с его 4-й танковой армией предпринял на юго-востоке 
контрнаступление из Котельниково. Это наступление с целью деблокады должно было 
начаться 3 декабря, но затем его перенесли на 8-е и в конце концов на 12-е. 
Сначала дело у Гота пошло очень успешно, но продвинуться в направлении 
Сталинградского кольца он смог всего на 60 км.
 Здесь обороняющиеся русские оказали такое массированное сопротивление, что 
Готу от своей задачи пришлось отказаться. 23-28 декабря был потерян аэродром в 
Тацинской, который, находясь вне котла, имел особенно важное значение для 
снабжения окруженных войск. Потеря эта вызвала особенно отрицательные 
последствия. Расстояние до посадочных площадок в Сталинграде увеличилось на 100 
км, что драматическим образом затруднило и без того недостаточное снабжение.
 В этой ситуации Цейтцлер 27 декабря потребовал от Гитлера отвода войск с 
Кавказа. Фюрер дал согласие, но вскоре свой приказ отозвал. Однако Цейтцлер 
успел передать по телефону первое решение Гитлера, и движение войск остановить 
уже было невозможно.
 Лично я все эти недели, с 19 ноября до конца декабря, следил за ходом событий, 
связанных со Сталинградом, с крайней озабоченностью. Первое мое впечатление, 
еще на Оберзальцберге, это – катастрофа. В начале ноября я накоротке побывал на 
Донском участке фронта и получил там такие сведения о состоянии войск, которые 
едва ли позволяли рассчитывать на длительный успех. Когда я осведомлялся у 
офицеров, к примеру, о численном составе их частей, они, в принципе, отвечали в 
позитивном духе, но потом добавляли такое, от чего можно было прийти в полное 
смятение. В частях, в среднем, теперь не имелось и половины штатного состава, 
командиры с этим уже как-то примирились. Поскольку в течение декабря русские 
постоянно наращивали свои силы, я просто не мог поверить в то, что наши войска 
ввиду своей слабости смогли бы оказать им крепкое сопротивление. Германское 
войско за шесть месяцев с июня 1942 г., сражаясь без какого-либо подкрепления, 
исчерпало теперь свои силы. Вот почему в декабре 1942 г. я никаких перспектив 
успешных оборонительных боев здесь не видел. Позиции 6-й армии в Сталинграде не 
могли быть сданы, ибо никоим образом не приходилось рассчитывать на то, что ей 
еще удастся пробиться к линии фронта наших войск. В конце декабря 1942 г. я 
видел задачу этой армии в том, чтобы как можно дольше сковывать русские силы, 
дабы они не подвергли дополнительной угрозе наш фронт. Но вызволить ее из 
Сталинграда и спасти было уже невозможно. Я твердо убежден в том, что точно так 
же думал и Манштейн, несмотря на все его тщетные попытки помочь 6-й армии. Свою 
задачу он видел в том, чтобы закрыть огромный район прорыва, снова сомкнув 
линию фронта.
 С 1 декабря я регулярно получал почту из котла от начальника штаба 6-й армии 
генерал-лейтенанта Шмидта и его Первого офицера-порученца капитана Бера. Шмидт 
писал мне 1 декабря 1942 г.: «Мы уже заняли все наши опорные пункты для 
круговой обороны. Оружия у нас достаточно, но боеприпасов мало, хлеба и 
горючего тоже, нет ни досок, ни дров, чтобы обшить землянки и топить печки. А 
люди – просто на удивление уверенные в победе, но силы их, к сожалению, с 
каждым днем слабеют». А 8 декабря Бер написал мне: «Состояние войск, к 
сожалению, крепко выражаясь, говенное, что, впрочем, вполне объяснимо при 200 
граммах хлебной пайки в день и размещении под открытым небом. Потери – не 
пустячные, а выдержка – образцовая». Он же 26-го: «Здесь, на задворках прочих 
событий, мы кажемся сами себе в данный момент какими-то преданными и проданными.
 [… ] Хотел бы сказать тебе совершенно здраво: жрать нам просто нечего. [… ] 
Насколько я знаю немецкого солдата, следует трезво считаться с тем, что 
психическая сопротивляемость становится совсем малой и при сильных холодах 
придет тот момент, когда каждый в отдельности скажет: а насрать мне теперь на 
все и наконец медленно замерзнет или будет захвачен русскими в плен». И еще 
одно письмо – от 11 января 1943 г.: «Дело дошло до того, что немецкий солдат 
начинает перебегать». Самому Беру потрясающе повезло: 13 января он вылетел из 
котла с военным дневником армии при себе. Мой брат – 1а [начальник оперативного 
отдела] штаба 71-й дивизии, а потом армии, – после выздоровления вернувшийся в 
котел, писал мне: «Прекрасным происходящее здесь не назовешь. Нет сомнения – 
дело идет к концу».
 Я показал фюреру эти полученные мною письма и прочел главные места. Он молча 
принял их к сведению. Только однажды сказал мне, что судьба 6-й армии 
накладывает на нас большую обязанность в борьбе за свободу нашего народа. В 
январе 1943 г. у меня сложилось впечатление, что Гитлеру стало ясно: борьба 
против русских и американцев, то есть война на два фронта, ему уже не по силам.
 Вместе с Риббентропом Гитлер предавался мысли вбить клин между врагами. В этом 
боль