Владимир Шарор — тоже фронтовик и войсковой разведчик. Он с первых дней 
сблизился с Ромашкиным. 
 Семен Шуртаков и красавица Майя Ганина. У Майи были глаза разного цвета, и 
ребята (позднее) подшучивали над ней: «Бог шельму метит!» А еще позднее 
Шуртаков и Ганина поженились. 
 Борис Балтер отличался сочным голосом, как у «диктора Всея Руси» Левитана, и 
категоричностью суждений. Лидия Обухова, Михаил Годенко, Наталья Дурова (внучка 
знаменитого дрессировщика), Борис Бедный, уже немолодой, опытный журналист, 
Владимир Тендряков, не по возрасту серьезный, Владимир Бушин, уже тогда едкий в 
шутках, Николай Воронов и другие, ставшие после окончания института хорошими, 
известными писателями. 
 Ромашкин тоже коротко рассказал о своей нелегкой судьбе, о том, что на фронте 
был охотником за «языками». О работе в ГРУ, разумеется, умолчал. 
 Паустовский так комментировал его биографию: 
 — Повидали много — это хорошо. Писатели всегда пишут лучше о том, что сами 
пережили. Это естественно. Но вас, Ромашкин, ожидает нелегкая писательская 
судьба. Вы будете разрабатывать военную тему, а это всегда связано с 
ограничениями цензуры. И даже не потому, что секреты какие-то затрагиваются. 
Военные вообще очень чувствительны и обидчивы, когда пишут об их недостатках. 
Не любят, считают, что это компрометирует армию. 
 Познакомившись со студентами, Паустовский объяснил: 
 — Занятия наши будут проходить в свободной беседе. Вы будете читать написанное,
 будете хвалить или критиковать друг друга, ну и я стану встревать, там, где 
мне покажется это необходимым. Кто сегодня готов почитать? У кого с собой 
рукопись? 
 Нашлось несколько желающих. Паустовский выбрал из «стариков» Юрия Бондарева, 
надеясь, наверное, что у более опытного человека, явно фронтовика (он был в 
офицерской гимнастерке без погон) написанное будет более обдуманным и даст 
хороший повод для обсуждения. (Да, это был тот самый Бондарев, будущий крупный 
и очень известный литератор.) 
 Он читал рассказ не о войне, а о каком-то шофере мирного времени, который то 
ли полюбил, то ли не полюбил девушку, в чем никак не мог разобраться. Бондарев 
закончил и бледный ожидал, что будет дальше. 
 Однокашники набросились на него очень дружно, перебивая друг друга, упрекали в 
неопределенности и героя, и самого автора, отсутствии специфического шоферского 
языка, рыхлости сюжета и прочем. 
 Паустовский иногда помогал высказаться, чтоб не мешали, не забывали один 
другого. 
 Ромашкину показалось, что горячими, торопливыми выступлениями ребята хотят не 
только отметить недостатки рассказа, но еще и показать Паустовскому свое умение 
рассуждать о литературе. 
 Выслушав всех, Константин Георгиевич подвел итог: 
 — Рассказ написан безадресно. Для кого? Нет не только шоферской терминологии, 
как вы справедливо указали, нет шоферского быта, воздуха, которым живут и дышат 
шофера. Писатель должен писать о том, что он знает досконально. Попробуйте в 
следующий раз почитать нам о войне. Я вижу, вы бывший военный, вам это ближе. 
Обратите внимание на подробности, на детали, известные только вам, они оживляют 
повествование, без подробностей вещь не живет. К следующему занятию все 
напишите этюд на тему, — он подумал. — Ну, хотя бы такую… «Начало грозы». 
Каждый писатель видит предметы и явления по-своему. Вот и вы проявите свою 
индивидуальность в конкретном деле. Больше деталей, единственных и неповторимых.
 Больше красок, но не чересчур, один меткий эпитет способен создать в 
воображении читателя целую картину. 
 * * * 
 Все вечера до следующего занятия Василий читал рассказы Паустовского. 
Почему-то охватывало волнение при этом. Обдавало приятным теплом голову и щеки. 
Дыхание становилось глубоким и учащенным, какое бывает при чувстве радости. А 
вроде бы пишет о самых обычных вещах. Вот «Дождливый рассвет». Ничего вообще не 
происходит. Но как эта непогода гармонирует с чувствами и судьбой людей, 
живущих в рассказе. Они становятся по-настоящему родными, хочется, чтобы они 
были счастливыми. Но охватывает грусть — все уже в прошлом, непоправимо, и в то 
же время радостно: все-таки это было. Родниковая чистота языка, нежность и 
доброжелательность к людям. 
 Перечитал еще и еще этот рассказ, и каждый раз все то же взволнованное 
сопереживание, все новые краски, покоряющая акварельная нежность, 
неповторимость русской природы. Любовь к ней, счастье обладания этими 
бесценными богатствами жизни. А всего-то разговор идет о сереньком дождливом 
дне, который, казалось бы, не дает материала для создания живописной картины. 
 Ромашкин каждый раз с нетерпением ждал новой встречи с Константином 
Георгиевичем, этим удивительным, загадочным человеком в своей творческой 
исключительности. Он казался Василию пришельцем из золотого девятнадцатого века 
нашей литературы, который пожил там вместе с Гоголем, Толстым, Тургеневым и 
принес в своих книгах тепло и элегантность их творчества. 
 Задание Паустовского исполнили все. Он ожидал увидеть проявление 
индивидуальности каждого. Не получилось. У всех были одинаковые громы, 
сверкающие молнии, ливневые потоки или водяные космы и занавеси. Прочитал и 
Ромашкин свое творение на двух страницах. Он очень старался написать «под 
Паустовского», придумывал детали, смешивал краски, не жалел и белых огней для 
молний. 
 Константин Георгиевич выслушал всех, делал пометки на бумаге. Улыбнулся,