иронично сказал: 
 — Прежде всего, вы обнаружили невнимательность. Я просил описать начало грозы, 
а у вас целые бури, громы и молнии, раздирающие небеса. Это уже не начало, а 
разгул стихии, — помедлил, раскурил погасшую папиросу, размышляя, сказал: — 
Надо найти нечто такое, что характерно именно для предгрозья, если стоит такая 
задача. Увидеть то, что видят одни и не видят другие. Удивить читателя, чтобы 
он ощутил, узнал и поразился: как же точно, как же похоже! Это должно быть не 
на нескольких страницах, а коротко, емко. Всего несколько фраз. Ну, например, 
так, — опять подумал, отвел руку с папиросой в сторону. — С темного неба упали 
несколько тяжелых капель на обрывок газеты. Запахло пылью, — помолчал и 
пояснил: — надо помнить о всех ощущениях человека, они создают сопереживание и 
узнаваемость. Почему тяжелые капли? Потому что, как мы задумали, приближается 
гроза, а не мелкий нудный дождичек. Почему на газету? Потому что вызывает 
слуховое ощущение. Я не говорю о самом звуке, читатель сам по своему опыту 
дорисует это звуковое ощущение. Почему запахло пылью? Потому что именно так и 
бывает, это моя наблюдательность, она сразу всколыхнет в читателе и его 
наблюдательность, которой он не пользуется, а теперь, сопереживая, воскликнет: 
как похоже! И ваша цель достигнута, начало, именно начало, вы нарисовали, 
читатель подготовлен к дальнейшему восприятию, он верит вам. Для чего вам это 
нужно в дальнейшем повествовании, это другой вопрос. И так с каждой фразой, с 
каждым эпитетом — должна быть ювелирная работа по огранке, полировке, примерке 
и подгонке слов на соответствующее место. 
 Много еще интересного говорил учитель. Ромашкин впитывал все это с 
наслаждением, будто продолжал читать книгу, так точно и наполнено была смыслом 
все, о чем говорил Паустовский. 
 В конце занятия студенты, уже привыкшие к своему наставнику, сами стали его 
расспрашивать. 
 — Константин Георгиевич, какое качество в человеке вы больше всего цените? 
 — Деликатность. 
 — Ав писателе? 
 — Верность себе и дерзость… 
 — А самое отвратительное качество? 
 — Индюк. 
 — А у писателя? 
 — Подлость. Торговля талантом. 
 — Какой недостаток считаете простительным? 
 — Чрезмерное воображение. 
 — Напутствие-афоризм молодому писателю? 
 — "Останься прост, беседуя с царями. Останься честен, говоря с толпой". 
 Ромашкин тут же отметил для себя: Паустовский сам всю жизнь руководствуется 
этим пожеланием молодым. Он никогда не курил фимиам властям предержащим. Всегда 
был честен с народом, проявлял к людям величайшее уважение. 
 Паустовский и сам сказал по этому поводу: 
 — Настоящий писатель не должен иметь гибкий позвоночник: преклонение и 
угодничество с писательской профессией несовместимы. Объективность и правда — 
ваш постоянный маяк. Вы должны находиться на балконе, а все политические, 
бытовые свары и схватки — там, внизу. Вы все видите и описываете честно. 
 * * * 
 Ромашкин брал в библиотеке, перечитывал и как новые открывал «Кара-Бугаз», 
«Колхиду», «Черное море» и другое, с чего начинал Паустовский. Ну, а более 
поздние, зрелые творения вызывали у него восхищение и удивление — как можно так 
мастерски писать: «Судьба Шарля Лонсевиля», «Исаак Левитан», «Орест Кипренский»,
 «Тарас Шевченко». 
 Наслаждаясь чтением, Василий думал: "Все это могло остаться для меня неведомым,
 как для сотен тысяч других, таких же как я, которые лежат в братских и 
одиночных могилах от Сталинграда до Берлина. Ваня Казаков, Костя Королевич, 
Сережа Коноплев, комиссар Гарбуз и другие однополчане потеряли не только жизнь, 
но и возможность насладиться многими радостями ее, в том числе и вот этим 
сладким замиранием, полетом души при чтении художественной литературы. 
 Это общение, невероятно интересная студенческая жизнь, появление новых друзей, 
горячие споры на творческих семинарах, вечеринки и выпивки по случаю получения 
кем-то гонорара — все это захлестнуло Василия. Он словно заново родился. Служба 
военная отошла на второй план, он ходил в свой штаб по обязанности, механически 
выполнял положенную работу. А вечером переодевался в гражданскую одежду и 
радостный мчался в свой дорогой Литинститут. 
 * * * 
 Я прощаюсь с читателями до следующей книги, события которой уже произошли. Их 
надо только описать. Я даже включил несколько фотографий из той предстоящей 
жизни Ромашкина и моей, авторской, которой я постоянно делюсь с Василием и с 
вами, уважаемые мои собеседники. 
  Москва — Переделкино — Голубицкая — Сочи