— Порядок. Ты действовал правильно. 
 Этот случай был, пожалуй, самый нервный для Ромашкина за последние годы работы 
в Москве. Он продолжал встречать и провожать очень редких клиентов. И через два 
— три года с улыбкой просматривал кинохронику, извещавшую о том, что господин N 
(или товарищ такой-то) «впервые» посетил Советский Союз. На экране мчался 
эскорт мотоциклов, жители Москвы махали розданными им флажками государства, из 
которого приехал высокий гость. А Ромашкин, глядя на знакомое лицо улыбающегося 
с экрана гостя, вспоминал, как он несколько лет назад (иногда не раз) вез этого 
человека ночью на конспиративную квартиру, и было у него тогда лицо серьезное, 
озабоченное. И еще Ромашкин помнил слова генерала Сурина о том, что эту тайну 
он обязан хранить вечно, до гробовой доски.




 Семинар 


 Один раз в неделю студенты-очники и заочники вместе собирались в аудиториях 
института. Каждый семинар вел постоянный творческий руководитель. Придя на 
первое занятие, Василий сел за стол у задней стены и разглядывал своих 
однокурсников. Они были разные. Всего человек двадцать. Несколько уже немолодых,
 большинство недавно закончили школу, но уже работали в редакциях газет и 
журналов. Шумливые и разговорчивые, они подшучивали, обменивались остроумными 
колкостями. Ромашкин, не привыкший к такому вольному общению, вел себя 
сдержанно, говорил со «стариками», трое оказались из фронтовиков, донашивали 
гимнастерки со следами споротых погон и старенькие начищенные сапоги. 
 Паустовский вошел в аудиторию как-то бочком, не прошел, а пропорхнул к своему 
столу. Сел и только после этого стал разглядывать своих подопечных. Через 
толстые стекла очков в темной роговой оправе он медленно переводил взор от 
одного к другому. Все притихли и тоже с любопытством разглядывали своего 
знаменитого наставника. Для Ромашкина внешность мэтра оказалась полной 
неожиданностью. Он не встречал прежде Паустовского, а по книгам он был 
путешественник, романтик, друг портовых бродяг, рыбаков и охотников, выглядел в 
представлении Василия здоровым, загорелым, мужественным. И вдруг небольшого 
роста, сутулый, подслеповатый очкарик! 
 Когда Паустовский заговорил, впечатление о нем еще более разочаровало: у него 
был тихий, скрипучий голос. Говорил он как-то ни к кому не обращаясь, вроде бы 
для себя. 
 Разочарование было полное! Но очарование, возникшее раньше при чтении книг 
Константина Георгиевича, не пропало. Любопытство — как же он пишет так 
великолепно, зримо, проникая в душу, — не только осталось, но даже усилилось. 
Такой невзрачный старичок, а какие создает блестящие шедевры. 
 — Ну-с, будем знакомиться. Кто как жил и почему решил пойти в литературу? 
Кстати, вы, наверное, знаете, что выучиться на писателя невозможно. Талант — 
это дар Божий. Он или есть, или его нет. Образование только укрепляет, 
расширяет возможности одаренного человека. Неосведомленные идут в литературу — 
одни в погоне за славой, другие за деньгами. И то, и другое — огромное 
заблуждение. Писательство — тяжкий труд, это сладкая каторга. Каторга потому, 
что требует отдачи всех сил до полного изнеможения, сладкая — потому что это 
занятие делом, которому отдано все — любовь, смысл жизни, безоглядная 
преданность. 
 Говорил Паустовский голосом старого курильщика, с хрипотцой. Он и на занятиях 
постоянно закуривал папиросу, о которой тут же забывал, потом неоднократно 
вспоминал о ней, раскуривал снова и опять забывал. 
 Студенты коротко рассказывали о себе. Ромашкин с интересом узнавал об 
однокашниках, с которыми предстояло встречаться в институте пять лет почти 
ежедневно, вернее — ежевечерне. Для заочников москвичей четыре раза в неделю 
читались лекции и один день отводился на творческий семинар. Лекции читали 
именитые и знаменитые ученые, академики и профессора (Реформатский, Благой, 
Металлов, Радциг, Асмус, Фохт). Каждый из них издал немало научных трудов и 
учебников. 
 Семинарами руководили пожилой Константин Федин и совсем молодой, недавно 
получивший Сталинскую премию Александр Чаковский, опытные писатели Лидин и 
Замошкин. Занятия с поэтами вели Михаил Светлов, Евгений Долматовский. 
Драматургию — Александр Крон и Александр Штейн. (О наставниках более подробный 
разговор впереди. А пока познакомимся со слушателями семинара прозы, с которыми 
знакомился Паустовский). 
 Бондарев о себе сказал: 
 — Я фронтовик, служил в противотанковой артиллерии, два раза ранен. До войны 
мечтал стать шофером. В литературу решил податься потому, что надо много 
сказать о человеке на войне. 
 Наталья Ильина — самая старшая среди слушателей семинара, независимая, 
рассудительная женщина: 
 — Мой отец служил в царской армии. С Колчаком отступал в Маньчжурию. Я с 
матерью много лет жила в Харбине и Шанхае, работала журналисткой. 
 Владимир Солоухин, с пышной шевелюрой цвета зрелой пшеницы, типичный русак, 
окал как истый волжанин, хотя родился во Владимире, который стоит на реке 
Клязьме. Солоухин поступал в институт как поэт и был зачислен на 
соответствующий семинар, но ходил на занятия Паустовского. Любил его.