авиацией не смогли помешать, Сталин разрешил включить радиостанции только тогда,
 когда начал речь. И кинооператоры приехали с опозданием, их поздно оповестили. 
Сталин почти половину речи произнес, когда они прибыли. Доложили после парада 
об этом Сталину. Боялись, конечно, но все же доложили. Согласился Сталин 
повторить речь перед киноаппаратом. Снимали его в Кремле, в помещении. Так что 
вы абсолютно правы и еще раз проявили наблюдательность разведчика. 
 Птицын и о предстоящем параде знал то, что не многим было известно. Ромашкин 
спросил его: 
 — Почему Парад Победы назначили на двадцать четвертое июня? Мне кажется, более 
логично было бы проводить сегодня, двадцать второго июня, в день начала войны. 
 — Идет Сессия Верховного Совета, решили не прерывать ее работу, сейчас, сами 
понимаете, народнохозяйственные заботы на первом плане. Война, победа — уже 
история. 
 Ромашкин не раз думал: в каком порядке пойдут фронты, кому будет предоставлена 
честь открыть Парад Победы? 
 — Наверное, первыми пойдут те, кто брал Берлин, — 1-й и 2-й Белорусские, 1-й 
Украинский фронты? А вот из них кому отдадут предпочтение? 
 Птицын знал и это: 
 — Разные варианты предлагались. Но трудно сказать, какое сражение было 
решающим: битва под Москвой, за Сталинград, под Курском или взятие Берлина? Да 
и другие баталии не менее значительны. Ну хотя бы освобождение Кавказа, оборона 
Ленинграда. Да мало ли! Генеральный штаб решил мудро. Пойдут, как и полагается 
в военном строю, с правого фланга. Каким было построение действующей армии? 
Правый фланг у Северного моря, левый — у Черного; так и пойдут: Карельский 
фронт, Ленинградский, Прибалтийский и так далее. 
 — Хорошо придумали, никому не обидно. — Ромашкин показал на строй рослых 
солдат, которые на тренировки ходили после всех фронтов. — А что это за ребята? 
Какие-то палки у них в руках. Несут, несут, потом швыряют эти палки на землю и 
дальше шагают. 
 Птицын улыбнулся, за толстыми стеклами очков глаза весело сверкнули: 
 — Этого я вам не скажу! Знаю, но не скажу. Пусть будет сюрпризом. Ну, мне надо 
работать. Надеюсь скоро увидеть вас. Звоните и приходите ко мне домой в любое 
время без всяких церемоний. — Птицын задержал руку Василия, склонил голову 
немного набок, тепло сказал: — Ведь мы фронтовые друзья, это очень многое 
значит! 
 * * * 
 И вот настал день Парада Победы. До этого стояла теплая солнечная погода, а 24 
июня небо затянули хмурые тучи, моросил мелкий дождь. Но это не испортило 
праздника. 
 Василий стоял в строю, слушал мелодичный перезвон курантов, и опять его 
охватило ощущение поступи истории. Казалось, совсем недавно стоял он здесь, на 
белой, будто седой от горя и потрясения, площади, припорошенной снегом. Где-то 
рядом, обложив Москву с трех сторон, рвались к ней фашисты. Неистовствовал в 
Берлине Гитлер, узнав о параде. И вот нет ни Гитлера, ни его армии. Прохладный 
дождичек освежает лицо. Спокойно и радостно на душе. Легко дышится свежим 
воздухом, очищенным летней влагой. И все же немного грустно: суровое небо, 
отдаленное ворчание грома напоминают о войне, о тех, кто никогда уже не встанет 
рядом. 
 На трибунах, усеянных блестящими, мокрыми зонтиками, плотно стояли москвичи и 
гости. 
 В 9 часов 55 минут на мавзолей поднялись члены правительства, трибуны 
встретили их аплодисментами. 
 Переливисто прозвенели куранты. Командующий парадом — ордена закрывали грудь, 
как золотой кольчугой, — маршал Рокоссовский подал команду: «Парад, смирно!» — 
и, пустив коня красивой рысью, поскакал навстречу принимающему парад маршалу 
Жукову, который выезжал на белом коне из-под арки Спасской башни. Оба маршала 
сидели на конях как истинные кавалеристы — развернута грудь, прямая спина, 
гордо вскинута голова. 
 Маршалы объехали сначала полки действующей армии, потом академии и училища. 
Красивые лошади нетерпеливо перебирали ногами, когда их останавливали перед 
строем. Жуков здоровался и поздравлял с победой соратников по оружию. Он знал в 
лицо многих генералов, а его уж, конечно, знали все. 
 Жуков подъехал к полку 1-го Белорусского фронта, и Ромашкин увидел, что маршал 
сдержанно улыбается, как строгий, но добрый наставник, знающий и слабости, и 
достоинства своих питомцев. Белый конь, видно, горячий и возбужденный, 
покорялся твердой руке маршала, стоял на месте, но мышцы играли от нетерпения 
под его шелковистой шкурой, ноздри раздувались. В агатовых глазах блестел не то 
огонь, не то отражение сияющего орденами строя. 
 Когда Жуков объехал войска и поднялся к микрофонам, чтобы произнести речь, 
оркестр — в нем было почти полторы тысячи музыкантов — исполнил гимн Глинки 
«Славься, русский народ!». 
 Фанфары оповестили: «Слушайте все!» — и маршал начал речь. Он говорил не 
торопясь, веско, твердым командирским голосом, каким, наверное, отдавал приказы 
в годы минувших сражений. Он говорил о суровых днях войны, о доблести советских 
воинов, о стойкости тружеников тыла. 
 После речи Жукова площадь многократно оглашалась мощным «ура». Сколько раз с 
этим возгласом поднимались в атаки люди, стоявшие на площади. Сколько таких же 
вот голосов оборвались от пуль там, на полях сражений! 
 Все ждали, что в такой значительный день с речью выступит и Сталин. Но он 
ничего не сказал.