Спокойно, негромко скомандовали: 
 — Подъем! Вставайте, товарищи. Будет генеральная репетиция. 
 Ночные подъемы прежде всегда происходили по взвинчивающему, будоражащему 
призыву: «В ружье!» Сегодня не надо было спешить, но срабатывала годами 
выработанная привычка: одевались быстро, бежали к умывальникам. Через несколько 
минут все были готовы. Собрались во дворе, а времени до построения осталось еще 
много. Закурили. Посмеиваясь, Кузьма сказал: 
 — Так вот и дома ночью толкнет жинка в бок, а ты первым делом в сапоги 
вскочишь! 
 Москва спала. Тихая, умиротворенная. Лампочки светились, убегая вдаль, вдоль 
тротуаров. «Как трассирующие пулеметные очереди, — подумал, глядя на них, 
Василий. — А круглые пятна света на дороге похожи на воронки, только белые… Так 
и буду, наверное, всю жизнь войну вспоминать». 
 Хотел Василий прогнать навязчивые фронтовые сравнения, но куда от них денешься,
 уж так устроен человек — все видит через свое прошлое, пережитое. Глядел 
Ромашкин на красивые высокие дома, широкие подметенные улицы, а вспоминались те,
 по которым шел на парад в сорок первом: скорбные улочки, холод, мрак, окна, 
заклеенные белыми бумажными крестами, дробный стук промерзших подметок по 
мостовой. 
 Вдали над входом в метро засияла большая красная буква "М". И тут же встала 
перед глазами Василия другая "М" — синяя, и вспомнились слова Карапетяна: «Это 
для маскировки, чтобы немецкие летчики не видели. До войны эти буквы были 
красные». И вот она, та алая, сияющая буква "М". 
 Генеральная репетиция парада проводилась на Центральном аэродроме, что на 
Ленинградском шоссе. Асфальтированное поле размечено белыми линиями с точным 
соблюдением размеров Красной площади. Красными флажками на деревянных стойках 
были обозначены мавзолей, ГУМ, Исторический музей, собор Василия Блаженного.
 Войска, генералы перед строем, командующий и принимающий парад освещены ярким 
белым светом прожекторов. Под прямым ударом из лучей вспыхивали белым огнем 
ордена, медали, никелированные ножны генеральских шашек. 
 Когда рассвело, принялись за дело фотографы и кинооператоры, они сновали между 
рядами, выбирали особенно колоритных фронтовиков, благо было из кого выбирать, 
каждый сиял целым «иконостасом» наград. 
 Вдруг Ромашкину показалось знакомым лицо одного невысокого журналиста. Он был 
в очках с толстой роговой оправой. «Где я его видел? — припоминал Василий. — На 
кого-то похож? Такого очкарика вроде бы не встречал. Да и всего-то в жизни знал 
одного журналиста — Птицына. Того, что с нами ходил на задание и был ранен. Но 
тот был без очков и, наверное, умер… И все же…» 
 — Товарищ, вы не Птицын? 
 — Ромашкин! — воскликнул очкарик и тут же обнял Василия. — Живой? 
 — Я-то жив, а вы как выцарапались? 
 — Обошлось. Читали заметку? 
 — Спасибо. Каждый разведчик на память сохранил. 
 — Боюсь спрашивать — не все, наверное, дожили до победы? 
 — Не все, — Василий рассказал о тех, кто погиб. 
 —Я ведь тогда случайно остался жив, — пояснил Птицын, — и не только потому, 
что был ранен в живот. По дороге в ваш полк разбились очки, запасных не было. 
Возвращаться время не позволяло. Я с вами почти слепой мотался. Ни черта не 
видел! 
 — Когда отбивали фашистов, тех, что сбоку к нам в траншею влетели, — 
помните? — я заметил, уж очень вы по-учебному стреляли, одну руку назад, другую,
 с пистолетом, далеко вперед, прямо как в тире! 
 Птицын смеялся: 
 — Вот-вот. Гитлеровцы у меня в глазах словно тени мелькали, почти наугад 
стрелял. 
 — Как же вы отважились идти без очков с нами? 
 — Материал нужен был срочно. На войне каждый по-своему рискует. Запишите мой 
телефон, адрес. Встретимся, поговорим. Я ведь москвич. 
 Василий записал, а Птицын все не уходил, рассказывал: 
 — Я часто вспоминал о вас. Хотел разыскать, но не знал полевой почты. После 
ранения здесь, в Москве лечился. Знаете, что я сейчас вспоминаю? 
 — Конечно, нет. Столько было за эти годы! 
 — Видится мне парад сорок первого. Снег падает. Суровые лица, настроение 
тяжелое. Хочу написать статью — сравнить тот и этот парад.
 — Я тоже тогда был на площади. 
 — Это же здорово! Может, я и возьму за основу ваши переживания — тогда и 
теперь? 
 — Только не это! — воскликнул Ромашкин, вспомнив, как стесненно чувствовал 
себя при каждой просьбе рассказать о фронтовых делах. Желая уйти от этой затеи, 
Василий перевел разговор на другое. — Вы знаете, у меня тогда даже неприятность 
произошла. 
 — Какая? 
 — Собственно, не на параде, а позже, в госпитале. Смотрел я кинохронику и 
заметил, что снежинки перед Сталиным не летят и пар у него изо рта не идет, а 
ведь в тот день мороз был. Вот я возьми и скажи об этом. Чуть политическое дело 
не пришили. Даже потом не раз припоминали. 
 — А что же тут политического? 
 — Не знаю. 
 — Тем более что вы правы. Я эту историю хорошо помню. Мы, журналисты, всегда 
знаем больше других. Тогда ведь что было. Парад готовили в тайне. Чтобы немцы