Радость победы 


 Ромашкин всю войну мечтал отоспаться после окончания боев, думал: завалится на 
неделю и будет спать беспробудно. Но вот представилась такая возможность, а 
спать совсем не хотелось. Солдаты и офицеры ходили по огромному городу, на его 
улицах кое-где еще догорали головешки. Небезопасно было передвигаться между 
многоэтажными зданиями, выгоревшими внутри. Иногда махина в пять — семь этажей 
вдруг плавно кренилась и с грохотом падала, подняв пыль выше соседних домов. 
 И все же Ромашкин со своими ребятами ходил, рассматривая чужой мир, глядел на 
вывески кафе, магазинов, кинотеатров, мастерских, заглядывал в брошенные 
квартиры, разговаривал с вылезшими из подвалов стариками и женщинами. У них был 
измученный, пришибленный вид — еще не опомнились после бомбежек и 
артиллерийского обстрела. 
 Во дворах, скверах, на площадях толпились красноармейцы, умывались, сушили 
портянки у костров, варили еду, смеялись, отдыхали. 
 Ромашкин вместе с ребятами вернулся к кострам своего полка. В это время 
подъехали на «газике» член Военного совета Бойков и командир дивизии генерал 
Доброхотов. 
 — Ну, как жизнь, товарищи? — весело спросил Бойков. 
 С тех пор как Ромашкин видел его последний раз, Бойков немного располнел, лицо 
округлилось, но глаза по-прежнему были улыбчивыми и добрыми. «Забот стало 
меньше, — подумал Василий, — вот и поправился». Генерал увидел Ромашкина, 
воскликнул: 
 — Жив наш курилка! — И шагнул навстречу, протягивая руку. 
 — Живой, товарищ генерал, — ответил Ромашкин. 
 Разведчики гордо поглядывали на бойцов, сразу их окруживших: вот, мол, как наш 
командир с таким большим начальством, запросто! 
 — Что-то ты за войну мало вырос! Сколько хороших дел совершил, а все в 
лейтенантах ходишь. 
 — В старших, — поправил Ромашкин. 
 — Товарищ Доброхотов, надо поправить это дело. Скоро перейдем на мирные сроки 
выслуги. Надо Ромашкину хотя бы капитаном войну закончить. Заслужил! 
 — Поправим, товарищ член Военного Совета, — сказал комдив. — В бою ведь так: 
воюет и воюет человек, делает свое дело хорошо, а мы к этому привыкаем, будто 
так и надо. Сегодня же отправлю представление. 
 — Мне по должности не положено, — смущенно сказал Ромашкин. 
 — И должность найдется, — успокоил комдив. 
 Ромашкин посмотрел на своих разведчиков. «Значит, придется с ними 
расставаться? Куда и зачем уходить мне от своих людей? А может, даже из полка 
заберут?» Василий торопливо стал просить: 
 — Товарищ генерал, может быть, довоюю со своим полком до победы, а там видно 
будет? 
 — Все, уже довоевался. Нет у нас впереди боевых задач. Мы войну завершили. 
 Вдруг зароптали, заговорили солдаты, молча слушавшие весь этот разговор: 
 — Как же так, а Берлин? 
 — Мы на Берлин хотим! 
 — Воевали, воевали, а Берлин без нас брать будут? 
 — Ведите нас на Берлин! 
 Бойков улыбался, потом негромко, чтобы затихли, сказал: 
 — Вы свое дело сделали. Остались живы, разве этого мало? 
 — Мало! Мы Берлин хотим взять!.. 
 — Вот развоевались! — засмеялся Доброхотов. 
 Генералы уехали по своим делам, а солдаты еще долго говорили о том, что в 
Берлине побывать надо бы. 
 Василий думал о погибших друзьях, они представлялись ему живыми. Вот отец в 
наглаженном синем костюме, при галстуке, всегда деловитый, озабоченный 
какими-то городскими делами. Василий так и не видел отца в военной форме, 
поэтому вспоминался он в своем гражданском костюме. Блестя золотыми зубами, 
встал в памяти улыбчивый, отчаянный Иван Петрович Казаков. В его доме теперь 
горе, родные даже не подозревают о той шутке, которую Петрович придумал для них.
 На все чудачества, наверное, были бы согласны его близкие — и траншеи отрыли 
бы, и по колени в воде ночь просидели бы, только бы возвратился их Иван. А 
Костя Королевич, голубоглазый, румяный, стоял, стеснительно потупясь, будто ни 
к боям, ни к подвигу никакого отношения не имел. И мудрый, добрый комиссар 
Гарбуз словно заглянул в душу Ромашкина и напомнил: «Повезу тебя на Алтай, 
подберем тебе самую красивую невесту в районе». А всегда остроумный, порывистый 
Женя Початкин шепнул: «Прощай, Вася, желаю тебе в мирной жизни всего самого 
хорошего». Был бы Женя прекрасным инженером… И скромный, всегда подтянутый, 
отменно дисциплинированный Коноплев. 
 Вспомнил Ромашкин и других отличных ребят — здоровяка Наиля Хамидуллина, не 
придется уж ему больше делать автомобили на Горьковском заводе; пекаря Захара 
Севостьянова, добрейшего русоволосого силача, который мечтал кормить свежим 
ароматным хлебом своих земляков. Тихо приблизился печальный, скромный и честный 
штрафник — профессор Нагорный, грустно улыбаясь, закрывал на груди рану, кивая 
головой, устало сказал: «Ничего, я дойду!» Целая вереница шумных румяных 
младших лейтенантов — выпускников училища, легших в землю на подступах к Москве,