— уходила в прошлое. 
 Как и на параде 7 ноября сорок первого года, Ромашкин ощущал сейчас — вот она, 
история, и чувствовал ее поступь. В эти дни он как бы видел ту самую грань, о 
которой в учебниках пишут: «до» и «после». Теперь в жизни Ромашкина, хоть и 
коротка она по годам, было этих рубежей не меньше, чем у многих людей, 
проживших долгую жизнь: до тюрьмы и после тюрьмы, до войны, после войны. Новый, 
только начинающийся период представлялся радостным и солнечным. Он начинался 
великим счастьем Победы. 
 Девятого мая Ромашкин сидел за огромным дубовым столом в комнате подполковника 
Колокольцева. Вокруг стола — дюжина стульев с резными высокими спинками. В углу 
спокойно тикали высокие, как шкаф, часы. На стенах висели картины в золоченых 
рамах. 
 Виктор Ильич Колокольцев очень хорошо вписывался в эту богатую старинную 
комнату. Он чувствовал себя свободно, будто не жил несколько лет в сырых 
блиндажах, движения его были неторопливыми, изящными. 
 Ромашкин теперь был начальником разведки. После подсказки генерала Бойкова в 
дивизии быстро оформили документы — Ромашкин получил повышение и звание 
капитана. Люленкова тоже не обидели — он пошел начальником разведки соседней 
дивизии. 
 Став помощником начальника штаба в разведке, Ромашкин целыми днями работал 
рядом с Колокольцевым. Война кончилась, а бумаг в штабе не убавилось — отчеты о 
наличии людей, боеприпасов, ответы на бесчисленные запросы, заявки на 
продовольствие, организация караулов, внутреннего порядка, занятий, отдыха — 
все это, когда нет боев, оказалось, требует точного оформления приказами, 
инструкциями, графиками, расписаниями, Колокольцев учил Ромашкина сложной 
штабной премудрости, между ними сохранялась и крепла прежняя взаимная симпатия. 

 Сегодня Колокольцев пригласил Ромашкина в эту богатую комнату не случайно. Ему 
хотелось именно здесь осуществить то, что он задумал. Подтянутый и 
торжественный, он встал напротив Ромашкина и со значением произнес:
 — Я намереваюсь, Василий Владимирович, сделать вам небольшой презент. Я знал, 
вам нравилось мое пристрастие к русскому чаепитию. Так вот, примите, пожалуйста,
 и вспоминайте меня, старика, когда будете чаевничать… 
 Он раскрыл футляр, обтянутый синей матовой тканью, и перед Ромашкиным тускло 
блеснул отделанный бирюзовой эмалью подстаканник, рядом с ним в специальном 
углублении лежала чайная ложка с таким же узором на ручке, как и на 
подстаканнике. 
 Василий был растроган вниманием и подарком. 
 — Спасибо, Виктор Ильич, всю жизнь буду пить чай и вас помнить! — с чувством 
сказал он. 
 — Вот и славно. Сейчас мы его обновим. Серегин! — позвал начальник штаба и, 
когда ординарец вошел, спросил: — Как самовар? 
 — Готов, товарищ подполковник. 
 — Подавай. 
 Они сели на тяжелые резные стулья и стали пить чай, густой и прозрачный, 
ароматный и умиротворяющий. 
 — Я размышлял о вашем будущем, Василий Владимирович, — задумчиво сказал 
Колокольцев. — Мне кажется, вам следует остаться в кадрах. Вы отличный боевой 
офицер. Я вспоминаю, каким вы пришли в полк — молоденьким, порывистым. Наверное,
 о подвигах мечтали? 
 — Еще как! — подтвердил Ромашкин. 
 — Теперь вы прошли великолепную боевую школу. Мне кажется, кроме личного опыта 
вы многому научились у Кирилла Алексеевича Караваева, к примеру, командирской 
твердости, стойкости, вниманию к людям. А у Андрея Даниловича Гарбуза — 
мудрости и принципиальности. У друга вашего Куржакова — злости и ненависти к 
врагу. У Казакова, Жени Початкина и многих других — бесстрашию. 
 Ромашкин ждал, что скажет Колокольцев о себе. Но подполковник замолк, и 
Василии подумал: «А у вас я учился не только штабной культуре, но и патриотизму,
 любви к Родине без громких слов». 
 — Вам обязательно следует подготовиться и сдать экзамены в академию, вы… — 
Колокольцев не успел договорить, за окном, а потом по всем прилегающим улицам и 
вдали началась беспорядочная, все нарастающая стрельба. 
 — Что такое? — удивился Колокольцев. 
 Ромашкин на всякий случай вынул пистолет: «Уж не придумали ли фашисты 
какую-нибудь вылазку?» 
 На крыльце офицеров встретил сияющий ординарец. Он кричал во все горло:
 — Все! Мир! Конец войне! Сейчас по радио объявили — сегодня, девятого мая, 
день полной победы. 
 Все стреляли из автоматов в небо, пускали ракеты, кричали, потрясали над 
головой руками. Ромашкин тоже стал стрелять вверх из пистолета и самозабвенно 
что-то кричал вместе со всеми. 
 Полковник Караваев решил собрать офицеров полка. Хозяйственники подготовили 
обед в небольшом уцелевшем кафе. Столы сияли накрахмаленными скатертями и 
салфетками, вазами с цветами, фужерами, тарелками с золотыми ободками. 
 Большая желтая застекленная машина, заряженная патефонными пластинками, играла 
плавные вальсики. Немецкие повара и официанты улыбались, будто всю жизнь ждали 
встречи с советскими офицерами. 
 Караваев, помолодевший, хорошо выбритый, наглаженный, начищенный, улыбался, 
был весел, охотно шутил. Голубые глаза его струили теперь не леденящий холодок, 
а тепло летнего неба. Рядом с ним — Линтварев. Даже в самые трудные дни войны